Медсестра, дежурившая за стойкой, подняла голову — и едва заметно подалась назад. Лицо посетителя показалось ей знакомым не по личной встрече: всего несколько дней назад его показывали в деловых новостях. Именно он торжественно запускал новый завод в их городе, стоял перед камерами, пожимал руки чиновникам и говорил о рабочих местах.
— Вы… к кому вы? — растерялась она, не сразу найдя голос.
— Елена Юрьевна Соколова, — коротко произнёс мужчина. — Номер палаты.
— Она в реанимации, — медсестра машинально поднялась со стула. — Но туда посторонним нельзя, даже родственникам…
— Мне можно, — жёстко оборвал её Владимир. — Я её сын.
Не дожидаясь разрешения, он развернулся и широким шагом двинулся по коридору в сторону реанимационного отделения. Каблуки его дорогих ботинок глухо и уверенно отбивали ритм по старому, местами потёртому линолеуму. Медсестра попыталась поспешить следом, что-то говорила ему вслед, но Владимир даже не повернул головы.
У входа в реанимацию дежурил охранник — пожилой, сутуловатый мужчина в выцветшей форме. Увидев незнакомца, он сразу выставил руку поперёк прохода.
— Туда нельзя, — предупредил он. — Реанимация. Посещения запрещены.
Владимир остановился в шаге от него и посмотрел сверху вниз. Он был выше охранника почти на голову, но дело было не только в росте. В его спокойном, холодном взгляде чувствовалась привычка человека, которому редко приходится повторять свои распоряжения дважды.
— Моя фамилия Соколов, — отчётливо сказал он. — За этой дверью находится моя мать. Я войду к ней сейчас. Если у вас есть вопросы — зовите заведующего.
Охранник растерялся. Он перевёл взгляд с лица Владимира на его пальто, потом на массивные часы, выглядывающие из-под манжета. Такие люди в этой больнице появлялись нечасто, и спорить с ними было страшнее, чем нарушить инструкцию.
— Сейчас… врача позову, — пробормотал он и исчез за дверью.
Меньше чем через минуту в коридор вышел заведующий отделением Кирилл — тот самый седовласый доктор, который совсем недавно пытался дозвониться до Станислава. Он выглядел уставшим, провёл пальцами по переносице и внимательно посмотрел на незнакомца.
— Слушаю вас.
— Владимир Павлович Соколов, — представился мужчина и достал из внутреннего кармана паспорт. — Елена Юрьевна Соколова — моя мать. Я требую, чтобы меня немедленно допустили к ней и предоставили полную информацию о её состоянии.
Кирилл взял документ, сверил данные, задержал взгляд на фамилии и нахмурился.
— Любопытно, — медленно произнёс он. — Около часа назад я разговаривал с её сыном, Станиславом. Он не сказал, что у Елены Юрьевны есть ещё один ребёнок.
— Станислав вообще о многом предпочитает молчать, — сухо ответил Владимир. — Доктор, семейную историю мы можем обсуждать потом. Сейчас меня интересует только одно: что с моей матерью?
Кирилл вернул паспорт и тяжело вздохнул.
— Положение серьёзное. Острая сердечная недостаточность, наложившаяся на длительный стресс. Мы делаем всё, что от нас зависит, но организм у неё крайне ослаблен. По словам сотрудников пансионата, последние дни она почти не ела и почти не пила. Откровенно говоря, мы сейчас сражаемся не только с диагнозом. Мы пытаемся вернуть человеку желание жить.
Владимир слушал молча. Ни один мускул на его лице не дрогнул, только под скулами резко напряглись желваки.
— Её переведут в отдельную палату, — сказал он тоном, в котором не было места просьбе. — Самую лучшую из тех, что у вас есть. Нужен консилиум — собирайте. Нужны специалисты из Киева — привозите. Если потребуется санитарная перевозка в столицу, я организую её в течение часа. Все счета направите в мою компанию. Реквизиты я оставлю у администратора.
Доктор пристально посмотрел на него. За годы работы в реанимации Кирилл повидал самых разных родственников: одни рыдали под дверями, другие безучастно подписывали бумаги, третьи пытались давить, кричать и угрожать. Но этот человек говорил ровно, почти буднично, и при этом за каждым его словом ощущалась реальная власть — не показная, а та, которая действительно способна менять решения.
— Хорошо, — наконец кивнул Кирилл. — Я распоряжусь. К ней можете зайти на пять минут. Только наденьте халат, бахилы и ничего не трогайте без разрешения. Она сейчас без сознания, не тревожьте её.
Владимир без возражений взял у медсестры одноразовый халат, натянул бахилы поверх дорогих ботинок и вошёл в палату реанимации.
Внутри стоял резкий запах лекарств, спирта и стерильности. Равномерно пищали приборы. Под потолком тихо гудели люминесцентные лампы, заливая всё холодным белым светом. На узкой больничной кровати лежала невысокая, иссохшая женщина с седыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Лицо её было бледным, почти пепельным. Из-под одеяла тянулись трубки и провода — к капельнице, к монитору, к аппаратам, следившим за тем, как упрямо держится за жизнь её сердце.
Владимир подошёл к изголовью и замер. Он долго смотрел на неё, будто пытался запомнить каждую черту. Эту женщину он искал почти два года. Нанимал лучших частных детективов, платил сотни тысяч гривен, поднимал архивы в трёх городах, выискивал старые документы, расспрашивал людей, которые уже едва помнили прошлое. Всего месяц назад ему наконец удалось найти её.
Он собирался приехать иначе. Не вот так — не в больницу, не к реанимационной койке. Он думал познакомиться осторожно, бережно, без лишнего давления. Хотел сначала написать, потом поговорить, дать ей время принять невозможную правду.
А вместо этого приехал к женщине, которая лежала между жизнью и смертью.
Он наклонился и осторожно взял её за руку. Ладонь оказалась сухой, лёгкой, почти невесомой. Пальцы были холодными, хотя в палате было тепло.
— Мама, — едва слышно сказал Владимир. — Ты меня не знаешь. Меня зовут Владимир. Я твой старший сын.
Елена Юрьевна не шевельнулась. Веки оставались сомкнутыми, лицо — неподвижным. Только зелёная линия на экране кардиомонитора на мгновение дрогнула сильнее обычного.
— Тебе сказали, что я умер при родах, — продолжил он тихо. — В роддоме тебя обманули. Я не умер. Меня забрали. Тогда такое случалось чаще, чем принято вспоминать. Но я нашёл тебя. Слышишь? Я всё-таки нашёл.
Он замолчал. Несколько секунд в палате звучали только приборы.
— Я знаю, что сделал твой младший сын, — после паузы произнёс Владимир. — Знаю, куда он тебя отвёз. Знаю, почему ты оказалась здесь. Обещаю тебе: он ответит за всё. Но ты должна жить. Пожалуйста, живи. Теперь ты не одна. Теперь у тебя есть я.
Он осторожно опустил её руку обратно на одеяло, поправил сбившийся край простыни и вышел.
В коридоре его уже поджидал администратор больницы, которого успела вызвать перепуганная медсестра. Мужчина выглядел суетливо и нервно, постоянно поправлял бейдж и пытался улыбаться.
— Владимир Павлович, — начал он торопливо, — примите наши извинения за ситуацию у входа. Персонал действовал по инструкции, но мы, конечно, готовы обеспечить всё необходимое. Я уже распорядился подготовить отдельную палату на третьем этаже.
— Хорошо, — коротко ответил Владимир. — Каждое изменение в состоянии Елены Юрьевны должны сообщать мне немедленно. Не раз в день, не когда вспомните — сразу. Мой номер у вас есть. И ещё. Мне нужны сведения о человеке, который оформлял договор с пансионатом «Тихая осень». Кто принимал документы, кто подписывал, какие условия были прописаны и на каком основании женщину в тяжёлом психологическом состоянии оставили без постоянного наблюдения.
Администратор заметно побледнел. Директора «Тихой осени» он знал. Знал и то, что в том заведении иногда слишком гибко относились к правилам, особенно если родственники готовы были доплачивать наличными и не задавать лишних вопросов.
— Понимаете, я не имею полномочий… — начал он неуверенно.
— Тогда найдите того, у кого они есть, — холодно перебил Владимир. — Через час здесь будут мои юристы. Если вы не хотите, чтобы ваша больница проходила по уголовному делу как сторона, покрывавшая халатность или незаконные действия, начинайте сотрудничать прямо сейчас.
Администратор несколько раз быстро кивнул и почти бегом удалился по коридору.
Владимир достал телефон и набрал номер.
— Алексей, это я. Срочно готовь документы. Статья сто тридцать пятая Уголовного кодекса Украины — оставление в опасности. Параллельно гражданский иск о пожизненном содержании и компенсации морального вреда. Проверь договор с пансионатом «Тихая осень». Очень похоже на служебный подлог и нарушение условий ухода. Да, действуем быстро. До вечера у меня на руках должно быть заявление для полиции и прокуратуры.
Он завершил разговор, убрал телефон и подошёл к окну в конце коридора. За стеклом уже сгущались сумерки. На больничной парковке один за другим вспыхивали фонари, их тусклый свет ложился на мокрый асфальт длинными жёлтыми пятнами.
Владимир смотрел на город и думал о странной жестокости судьбы. Она дала ему деньги, влияние, силу, возможность открывать заводы и принимать решения, от которых зависели сотни людей. Но та же судьба отняла у него мать на сорок семь лет. И теперь, когда он наконец нашёл её, он стоял в холодном больничном коридоре и ждал, хватит ли ей сил прожить хотя бы ещё один день.
Примерно через час у больничных ворот затормозила ещё одна машина. На этот раз это был не чёрный «Мерседес», а серебристый «Лексус». Из него почти выскочил Станислав и быстрым шагом направился к входу.
Он всё-таки приехал. Незадолго до этого ему позвонила сотрудница из «Тихой осени». Голос у неё дрожал. Она сообщила, что в пансионат приходил какой-то солидный мужчина, задавал вопросы о Елене Юрьевне, забрал её вещи и почему-то особенно интересовался пирогом, который она так и не успела передать сыну.
Станислав вошёл в вестибюль больницы и подошёл к регистрационной стойке.
— Елена Юрьевна Соколова, — сказал он, стараясь отдышаться. — Где она? В какой палате?
Дежурная медсестра пролистала журнал.
— Её недавно перевели в отдельную палату на третьем этаже. Вы родственник?
— Я её сын. Станислав Соколов.
Медсестра подняла глаза и с недоумением посмотрела на него.
— Странно… Минут сорок назад к ней уже приезжал мужчина. Он тоже представился её сыном. Фамилия тоже Соколов. Очень представительный такой.
Станислав застыл. Пальцы, которыми он опирался о стойку, резко сжались.
— Какой ещё мужчина? — в его голосе прозвучала паника. — Что за чушь? У моей матери нет других детей.
— Подробностей я не знаю, — пожала плечами медсестра. — Поднимитесь на третий этаж, там разберётесь. Только, пожалуйста, тише. Там тяжёлые пациенты.
Станислав уже не слушал. Он резко развернулся и почти побежал к лифту.
На третьем этаже было непривычно тихо. Воздух казался плотным, глухим, наполненным запахом лекарств и тревоги. Где-то в конце коридора слышались приглушённые шаги медперсонала. Станислав пошёл вперёд, ускоряя шаг, и вскоре увидел у двери палаты мужчину, которого прекрасно знал.
С ним он проводил переговоры всего две недели назад. Тогда Владимир сидел напротив за столом переговорной, спокойный, вежливый, почти равнодушный, и обсуждал условия контрактов так, будто просчитывал всё на десять ходов вперёд. Сейчас он стоял спиной к Станиславу и разговаривал с врачом.
— Вы? — выдохнул Станислав, останавливаясь как вкопанный. — Что вы здесь делаете?
Владимир медленно повернулся. Их взгляды встретились, и Станиславу стало не по себе. В глазах этого человека не было вспышки ярости. Там было другое — холодное презрение и такая решимость, от которой хотелось отступить.
— Соколов Станислав Викторович, — произнёс Владимир спокойно, будто зачитывал справку. — Младший сын Елены Юрьевны. Родился седьмого апреля. В детстве тяжело перенёс ветрянку. Окончил школу с золотой медалью. Потом учился в Киеве на экономическом факультете. Женат на Валерии Романовне Малышевой, дочери владельца сети автосалонов. Руководитель компании «Соколов-логистик». Партнёр моей фирмы по трём действующим контрактам, о чём ты, судя по твоему лицу, даже не подозревал.
Станислав слушал и бледнел на глазах. Губы у него задрожали. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле.
— Что… что это значит? — наконец выдавил он. — Почему вы говорите о моей матери? Зачем вы здесь?
— Потому что она и моя мать тоже, — ответил Владимир.
Станислав моргнул, словно не понял смысла сказанного.
— Что?
— Твой отец, Владимир Петрович Соколов, не знал, что его первый ребёнок выжил, — продолжил Владимир. — Ему сказали, что сын умер при родах. Твоей матери сказали то же самое. Это была ложь. Меня забрали из роддома, передали другой семье. Я вырос у приёмных родителей. Правду узнал только два года назад, когда начал собственное расследование и нанял людей, способных добраться до старых архивов.
Станислав отступил на шаг и привалился плечом к стене. В голове у него будто поднялся гул.
— Нет, — прошептал он. — Такого быть не может. Она бы сказала… Мама бы обязательно сказала мне…
— Она сама ничего не знала, — резко ответил Владимир. — Ей показали мёртвого младенца и убедили, что это её сын. Ты хоть представляешь, что творилось в роддомах в восьмидесятые? Сколько тогда было схем, подмен, продаж детей? Бездетные семьи отдавали огромные деньги за новорождённых. Мои приёмные родители заплатили. А твоя мать всю жизнь жила с болью, что потеряла первенца. Всю любовь, которую не успела дать мне, она отдала тебе. И что ты сделал с этой любовью?
Станислав словно осел. Ноги перестали его держать, и он медленно сполз по стене вниз.
— Я не хотел… — забормотал он. — Я думал, ей там будет нормально. Валерия сказала, что так лучше… Что за ней присмотрят…
— Валерия, — Владимир криво усмехнулся. — Твоя жена. Хочешь узнать, что она писала своему любовнику три дня назад?
Он достал телефон, открыл нужное изображение и повернул экран к Станиславу. Тот вцепился взглядом в переписку и прочитал первые строки:
«Роман, всё идёт как надо. Свекровь больше не мешает.».