«Мой недалёкий наконец созрел и отправил её в дом престарелых. Кольцо я уже убрала в надёжное место, осталось только продавить развод и откусить половину фирмы. Потерпи немного — скоро я стану свободной женщиной и с деньгами».
Станислав перечитывал эти строки, будто они были написаны на чужом языке. Сознание отказывалось принимать смысл. Пол под ногами словно качнулся, воздух в коридоре стал густым и тяжёлым. Он медленно поднял глаза на Владимира, но в лице брата не нашёл ни капли участия. Только холодную, жестокую правду.
— Это… правда? — едва слышно выдавил Станислав. — Как это оказалось у вас?
— У меня люди работают лучше, чем ты думаешь, — ровно произнёс Владимир. — И уж точно лучше, чем работала твоя голова. Когда я узнал о матери, я проверил каждого, кто находился рядом с ней. Хотел понять, не нужна ли ей защита. А оказалось, что защищать её надо было именно от вас.
В этот миг лифт снова звякнул, створки разъехались, и в коридор почти ворвалась Валерия. На ней была дорогая меховая шуба, волосы уложены безупречно, макияж — как с обложки журнала. Но глаза пылали такой яростью, что вся эта ухоженность выглядела почти пугающе.
— Станислав! — резко выкрикнула она, ещё не успев как следует выйти из лифта. — Ты что устроил? Мне из офиса звонят и говорят, что ты сорвал встречу, бросил партнёров и помчался в больницу! Ты вообще в своём уме? У нас договор на тридцать миллионов гривен! Какая ещё больница? Какая мать? Ты же сам говорил, что вопрос закрыт!
Она быстро приблизилась, но вдруг заметила Владимира. И в ту же секунду её лицо изменилось так резко, словно кто-то выключил одну маску и включил другую. Гнев исчез, губы растянулись в сладкой улыбке, в голосе появилась угодливая мягкость. Она узнала его. Не могла не узнать. Именно этот человек сидел во главе стола на последнем деловом приёме, где её отец почти униженно добивался партнёрства.
— Ой… — протянула Валерия, делая вид, будто случайно столкнулась со старым знакомым. — Владимир Павлович! Какая неожиданность. Вы знакомы с моим мужем?
— Знаком, — ответил Владимир спокойно. — И с вами, Валерия Романовна, тоже знаком. Гораздо лучше, чем вам хотелось бы.
Он повернул к ней экран телефона.
— Вот это, — сказал он, показывая переписку, — оказалось у меня ещё вчера. Ваш Роман, кстати, оказался не таким уж стойким. Когда мои люди задали ему несколько вопросов, он разговорился довольно быстро. Хотите знать, что именно он рассказал? Вы собирались не просто развестись со Станиславом. Вы хотели повесить на него финансовые махинации, довести дело до уголовного обвинения и убрать его из бизнеса. А потом выйти замуж за Романа и забрать всё себе. Признаюсь, схема у вас была наглая.
Валерия застыла. Её улыбка медленно сползла с лица, как мокрый снег с подоконника. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но первые несколько секунд не смогла выдавить ни звука.
— Это всё враньё! — наконец сорвалась она. — Стас, не слушай его! Он тебя настраивает против меня! Он всё придумал, чтобы нас поссорить!
— Замолчи, — тихо сказал Станислав.
Валерия дёрнулась назад, будто получила пощёчину. За всё время их брака он никогда не говорил с ней таким тоном.
— Что ты сейчас сказал? — прошептала она.
— Я сказал: замолчи, — повторил Станислав и, опираясь рукой о стену, поднялся с пола. — Я только что видел твою переписку. Своими глазами видел. Три года ты твердила, что любишь меня. Три года убеждала, что мама разрушает нашу семью, мешает нам жить, давит на меня. А сама в это время спала с каким-то Романом и готовилась меня уничтожить. Это из-за тебя я отвёз маму в тот дом престарелых. Из-за тебя она сейчас лежит в реанимации. Из-за тебя!
Последние слова он уже почти выкрикнул. В коридоре стало шумно: из приоткрытых дверей палат начали осторожно выглядывать медсёстры, кто-то из пациентов испуганно приподнялся на кровати.
— Стасик, ну пожалуйста, успокойся, — залепетала Валерия, отступая к лифту. — Давай поговорим дома. Всё не так, как выглядит. Это какое-то дикое недоразумение. Я тебе всё объясню.
— Объяснения будешь давать в суде, — вмешался Владимир. — Мой юрист уже готовит документы. Развод, раздел имущества, компенсация морального вреда. И можете мне поверить, Валерия Романовна: после того, что я представлю судье, вы не получите ни одной гривны. А ваш отец ещё придёт ко мне просить, чтобы я не добивал его автосалоны окончательно.
Валерия поняла: игра проиграна. Она перевела взгляд на Станислава, потом на Владимира, будто ещё пыталась найти слабое место, но не нашла. Затем резко развернулась и почти побежала к лифту, звонко выбивая каблуками по больничному линолеуму.
— Ты ещё об этом пожалеешь! — бросила она через плечо. — Мой отец это так не оставит!
— Через месяц вашему отцу будет не до угроз, — безразлично ответил Владимир ей вслед. — Он будет занят банкротством.
Лифт закрылся. Коридор снова погрузился в тяжёлую тишину. Станислав стоял, опустив голову, словно за эти несколько минут постарел на десять лет. Потом он медленно поднял взгляд на Владимира.
— Я могу увидеть маму? — спросил он хрипло.
— Зачем? — холодно уточнил Владимир.
— Хочу попросить у неё прощения.
— Прощения? — Владимир усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Ты отвёз её в дом престарелых, будто старую ненужную мебель. Оставил у ворот с пирогом в руках. Не отвечал на звонки врачей, когда она была на грани смерти. И теперь решил извиниться? Иди. Проси. Только она тебя не услышит. Она без сознания.
Станислав вздрогнул. По его щекам потекли слёзы. Он даже не пытался их стереть — они падали прямо на пол.
— Я не понимал… — прошептал он. — Я правда не понимал, что делаю. Валерия давила, грозила разводом, каждый день говорила, что так будет лучше. Я думал, там нормальное место. Врачи, уход, медсёстры…
— Ты думал о себе, — перебил его Владимир. — Только о себе. В этом вы с твоей женой очень похожи. А о матери вспомнил лишь тогда, когда тебя самого предали. Где ты был неделю назад? Где был, когда она сидела у окна и ждала, что сын всё-таки приедет?
Станислав молчал. Отвечать было нечего. Ни одного оправдания, которое не звучало бы жалко и мерзко, у него не осталось.
Владимир долго смотрел на него, потом устало произнёс:
— Ладно. Иди. Но запомни одно: если она выживет, ты больше никогда не подойдёшь к ней без моего разрешения. Захочешь увидеть мать — будешь стоять у ворот и ждать, пока она сама тебя позовёт. Ровно так же, как она стояла и ждала тебя.
Станислав медленно кивнул. Он пошёл по коридору, остановился у двери палаты и несколько секунд не мог заставить себя взяться за ручку. Пальцы дрожали. Наконец он открыл дверь и вошёл.
В комнате было тепло и светло. Елена Юрьевна лежала на кровати возле окна. Тонкое лицо, закрытые глаза, провода, трубки, мерный писк аппаратов — всё это было настолько страшно и неправдоподобно, что у Станислава перехватило дыхание. Он подошёл ближе, опустился на колени у кровати и осторожно взял её руку. Она была лёгкой, почти невесомой, как птичья лапка.
— Мамочка… — выдохнул он, и голос сразу сорвался. — Мама… Прости меня. Пожалуйста, прости. Я дурак. Последний дурак. Я подлец. Я не должен был так поступать. Не имел права…
Он прижал лицо к её ладони и заплакал. Слёзы текли по щекам, падали на простыню, оставляя тёмные влажные пятна.
— Ты всегда говорила: «Лишь бы мой сын был счастлив», — шептал он, задыхаясь от плача. — А я даже не понял, что такое счастье. Решил, что оно в деньгах, в дорогих машинах, в красивой жизни. А счастье было в тебе. В твоих субботних пирогах. В твоём старом фартуке с ромашками. В том, как ты ждала меня у окна. Как я мог забыть это, мама? Как я мог?
Елена Юрьевна не открыла глаз. Но её пальцы едва заметно дрогнули. На экране кардиомонитора зелёная линия побежала чуть быстрее.
В палату вошёл Владимир. Он остановился у двери и некоторое время молча наблюдал за братом.
— Врач сказал, сегодня утром был тяжёлый кризис, — произнёс он сухо. — Сердце остановилось на несколько секунд. Если бы скорая задержалась ещё немного, она бы не выжила.
Станислав ничего не ответил. Он продолжал стоять на коленях, сжимая материнскую руку, будто боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет.
— Я нашёл пирог, — неожиданно сказал Владимир.
Он достал из-за двери пакет и поставил его рядом.
— Он лежал у входа в тот дом престарелых. Санитарка передала его моим людям. Сказала, что мать с первого дня почти ничего не ела и просила отдать пирог сыну, если он вдруг приедет.
Станислав поднял глаза. В пакете лежал тот самый засохший вишнёвый пирог, завёрнутый в кухонное полотенце.
— Вот твой подарок, — сказал Владимир. — Последнее, что у неё осталось от тебя. Забирай, если хочешь.
Станислав посмотрел на пирог, потом на неподвижное лицо матери, и из его груди вырвался низкий, глухой стон. Он снова прижался к её руке и зарыдал так, как не плакал никогда в жизни. Ни в детстве, когда упал с велосипеда и сломал руку. Ни в тот день, когда умер отец и они с матерью остались вдвоём.
За дверью в коридоре две медсестры стояли молча и слушали этот страшный мужской плач.
Владимир отвернулся и вышел из палаты. Он подошёл к окну в коридоре и долго смотрел на темнеющее небо. Лицо его оставалось каменным, но в уголке глаза блеснула влага.
— Владимир Павлович, — тихо обратилась к нему одна из медсестёр. — Может, принести вам воды?
— Не надо, — ответил он, доставая телефон. — Алексей, документы готовы? Хорошо. Заявление пока не подавай. Перенеси на завтра. Пусть он сначала поймёт, что натворил. Наказание не должно быть только юридическим.
Он убрал телефон и снова повернулся к окну.
Снаружи падал снег. Первый в этом году. Крупные белые хлопья медленно опускались на больничный двор, прятали потрескавшийся асфальт под ровным светлым покрывалом.
А наверху, в палате на третьем этаже, взрослый мужчина стоял на коленях у кровати своей матери и никак не мог остановить слёзы. Он держал её руку и боялся разжать пальцы, потому что ему казалось: если он отпустит, она уйдёт навсегда.
Елена Юрьевна всё ещё не приходила в сознание. Но через несколько минут её пальцы медленно, почти незаметно, сжали ладонь сына.
Прошло два месяца.
За окнами большого загородного дома неторопливо кружил снег. Елена Юрьевна сидела в глубоком мягком кресле возле панорамного окна и смотрела, как белые хлопья оседают на голых ветках яблонь в саду. На плечи ей был наброшен тёплый плед из верблюжьей шерсти. На маленьком столике рядом стояла чашка уже остывшего травяного чая, а рядом лежали очки в тонкой золотистой оправе.
За эти недели она заметно окрепла. На лице появился живой румянец, глаза снова стали ясными, движения — осторожными, но уверенными. Владимир нанял лучших врачей, организовал восстановление прямо в загородном доме и сам следил, чтобы мать вовремя принимала лекарства, выходила на короткие прогулки по саду и не переутомлялась. Он окружил её такой заботой, о которой она раньше даже мечтать боялась.
И всё же, если внимательно посмотреть, в глубине её взгляда оставалась тихая печаль.
Владимир вошёл в комнату почти бесшумно. В одной руке он держал свежую газету, в другой — почтовый конверт.
— Мам, как ты сегодня? — спросил он, опускаясь в кресло рядом.
— Хорошо, Володенька, — мягко улыбнулась Елена Юрьевна и поправила плед на коленях. — Спасибо тебе. Ты так обо мне хлопочешь, что я иногда чувствую себя настоящей королевой.
— Ты и есть королева, — спокойно сказал Владимир, кладя газету на столик. — Просто сама об этом забыла.
Елена Юрьевна тихо рассмеялась. Смех у неё был негромкий, тёплый, похожий на лёгкий звон маленького колокольчика. Потом она снова посмотрела в окно и после недолгой паузы вздохнула.
— Володя, — осторожно произнесла она. — Ты ничего не слышал о Стасе?
Лицо Владимира осталось непроницаемым. Он отвёл глаза и принялся поправлять манжет рубашки.
— Слышал, — ответил он сдержанно. — Его фирму признали банкротом. Долги выкупила моя компания. Контракты с ним расторгли. Валерия подала на развод и пыталась отсудить остатки имущества, но суд ей отказал. Сейчас Станислав живёт в съёмной квартире на окраине города. Работает мастером на заводе.
Елена Юрьевна слушала молча. Её пальцы нервно перебирали край пледа.
— Ты очень суров с ним, — тихо сказала она. — Может быть, даже слишком суров.
— Он это заслужил, — резко ответил Владимир. — Ты чуть не умерла из-за него. Я не могу ему этого простить. И, честно говоря, не хочу.
Елена Юрьевна повернулась к сыну и долго смотрела на него. В её глазах не было упрёка. Только усталое понимание и та особая материнская мудрость, перед которой любые доводы звучат слишком громко.
— Ты не виноват в том, что случилось тогда, в роддоме, — мягко сказала она. — Ты не мог прийти ко мне. Ты сам был младенцем. И я не могла найти тебя, потому что ничего не знала. Но Станислав… он ведь тоже мой сын. И он ошибся.