— Только не эти серёжки. И эти тоже убери. Ты куда собралась — на коровник?
Андрей стоял у меня за плечом и смотрел не на меня, а в зеркало. В отражении мы были рядом, но словно из разных миров: он — вылощенный, в тёмно-сером костюме, с дорогими часами на запястье; я — с мамиными серьгами в ладони, не успевшая даже решить, надеть их или нет.
— Их мама мне подарила, — тихо сказала я.
— Вот поэтому и не надо.
Он вынул серьги из моей руки и положил на комод. Осторожно, почти брезгливо, будто это была не память, а какая-то грязная вещь. Потом расстегнул свою сумку, достал маленький футляр и высыпал на туалетный столик другую пару — тонкую, блестящую, холодную. Красивую, наверное. Но совершенно не мою.
За пять лет замужества я успела выучить этот сценарий до последней реплики. Стоило появиться словам «банкет», «приём», «нужные люди», как Андрей принимался меня переделывать. Не помогать собраться — именно перекраивать. Волосы, украшения, запах, походка, выражение лица. Будто я каждый раз приезжала к нему из какой-то глухой глубинки в неподобающем виде, и он великодушно исправлял чужую ошибку.
— Волосы убери гладко, — продолжил он. — А то у тебя опять это… деревенское.
Я опустила взгляд на руки. Ноготь на большом пальце был сломан почти под корень: позавчера у Зубаревых принимала телёнка, корова завалилась неудачно, пришлось полночи сидеть в хлеву на соломе и держать её, пока всё не закончилось. От моих ладоней пахло не кремом и не салонными духами. Они пахли работой. Той самой работой, которую я знала изнутри, а он — только по брезгливым шуткам.
Андрей взял с полки мой флакон, поднёс к носу и сразу скривился.
— Это что за запах? Ветклиника?
— Ландыш, — ответила я. — Мне нравится.
— Наталья. — Он наконец повернулся ко мне, и лицо его сделалось мягким, почти сочувственным, как у врача, который вынужден разговаривать с безнадёжным пациентом. — Я ведь не пытаюсь тебя обидеть. Я переживаю за тебя. Там будет Валерия Сергеевна, руководство холдинга, люди, от которых зависит моя карьера. Мне важно, чтобы ты выглядела прилично. Достойно. Чтобы мне не приходилось краснеть. Это же для нас обоих, понимаешь?
Так происходило всегда. Сначала он бросал что-нибудь про коровник, деревню или мои руки, а стоило мне замолчать не так, как ему хотелось, тут же появлялась забота. Оскорбление переодевалось в тревогу так быстро, что я даже не успевала возразить. И выходило, будто обижаться глупо: человек старается, волнуется, а я упрямлюсь.
Он взял свой парфюм и дважды распылил его на меня. Резкий, сладковатый, дорогой аромат мгновенно накрыл мой ландыш и будто придавил его сверху.
Я смотрела на женщину в зеркале. Волосы приглажены слишком строго, в ушах чужие серьги, пахнет от неё тоже чужим. И вдруг подумала: странно, что Андрей до сих пор уверен, будто на этот вечер пригласили только его.
Он этого не знал. Вернее, он вообще слабо представлял, чем я занимаюсь на самом деле. В его удобной картине мира я где-то на окраине «лечила котиков и коров», занималась чем-то милым, простым и не имеющим отношения к настоящей жизни. О том, что весной меня пригласили на областное отраслевое собрание, что сегодня в зале будут те же самые люди, перед которыми он так старается выглядеть безупречно, он не спросил. А я не стала рассказывать. Устала объяснять человеку то, что он заранее не собирается слышать.
— Поехали, — сказал Андрей, взглянув на часы. — И, Наталья… очень прошу. Просто улыбайся и молчи. Всё равно ты при таких людях двух слов связать не сможешь. Так хоть помолчи красиво.
Он произнёс это между делом, почти небрежно. Как говорят: «где ключи?» или «не забудь пальто». Двух слов не сможешь связать.
Я промолчала. Вышла в прихожую, сняла с вешалки пальто. А пока он шарил по карманам в поисках ключей от машины, я вернулась к туалетному столику, взяла свой флакон и коснулась запястья каплей ландыша. Один раз. Для себя. Чтобы под его навязчивой сладостью всё-таки осталась тонкая, почти незаметная полоска моего запаха.
Пустяковый жест. Андрей ничего не заметил. Но всю дорогу до города я время от времени подносила запястье к лицу, и вечер, начавшийся с чужих серёг, всё же пах мной. Совсем немного. По самому краю.
В машине он без остановки говорил о Валерии Сергеевне, о том, какое впечатление нужно произвести, о формате мероприятия и о том, кому лучше улыбнуться, а с кем не стоит заводить разговор. Я смотрела в тёмное боковое стекло, где одна за другой пролетали огни, и машинально прокрутила обручальное кольцо на пальце. Туда и обратно. Старая привычка. Кольцо стало тесновато — за пять лет палец чуть изменился. От работы.
«Двух слов не свяжешь», — снова и снова звучало в голове.
Что ж. Посмотрим, сколько слов я сумею связать сегодня. И при ком именно.
Зал оказался просторным и очень светлым: высокие окна, блеск люстр, официанты с подносами, приглушённый гул голосов. Из огромных ваз тянуло лилиями — такими тяжёлыми и душными, что их запах перебивал даже кофе на фуршетном столе.
Андрей изменился сразу. Выпрямился, собрал плечи, будто стал выше, а улыбка появилась на лице ещё до того, как он успел с кем-то поздороваться. Он взял меня под локоть и повёл через зал. Формально — как жену. На деле — как неудобный багаж, который нельзя оставить у входа: крепко, но чуть отстранив от себя.
Возле колонны уже собралась небольшая компания, и Андрей уверенно направился именно туда.