Он осторожно придержал меня под локоть — бережно, почти уважительно, совсем не так, как это делал Андрей, — и повёл к сцене. Валерия Сергеевна, оставшаяся рядом, проводила нас долгим, внимательным взглядом, будто мысленно что-то для себя отметила.
— Наталья Павловна, через двадцать минут вы выходите, — негромко объяснял на ходу Станислав Олегович. — Сначала вручение, потом ваше короткое выступление. Минут на пять, не больше. Сейчас зайдём за кулисы, техник закрепит микрофон, проверим звук.
Всё оказалось устроено очень просто. Меня провели за сцену, где парень в наушниках быстро прикрепил к воротнику маленькую «петличку», аккуратно спрятал тонкий провод и что-то щёлкнул на передатчике у меня на поясе.
— Готово, Наталья Павловна, — сказал он, проверяя индикатор. — Микрофон уже включён, звук идёт в зал. Только имейте в виду: он очень чувствительный, даже шёпот берёт. До выступления лучше ничего лишнего не обсуждать.
Он улыбнулся и сразу убежал к своему пульту.
Микрофон включён. Звук идёт в зал. Даже шёпот.
Я отметила это где-то краем сознания, поправила воротник и вернулась в зал дожидаться своей очереди. И с этого момента всё, что произносилось возле меня, принадлежало уже не только мне.
Андрей нашёл меня почти сразу. И выглядел он неожиданно другим: растерянным, мягким, будто даже виноватым.
— Наташ, ты чего тут одна? Я тебя потерял, — он взял меня за руку. За ту самую руку, где ноготь был некрасиво сломан, и на этот раз даже не скривился. — Слушай… я там перегнул. Ну, про этих коров. Глупость сказал. Ты же умная, я знаю. Просто я на нервах сегодня. Валерия Сергеевна, этот приём… сама понимаешь. Не злись на меня, ладно?
Я смотрела на него и почти готова была поверить. Очень хотелось. Все эти пять лет я, по сути, и жила такими внезапными просветами: сначала он давит, унижает, обесценивает, а потом вдруг смягчается, говорит: «Я дурак», берёт за руку — и у тебя снова появляется надежда. Кажется, что вот теперь он понял. Вот теперь мы действительно вместе.
Со сцены тем временем прозвучало:
— Мы переходим к награждению представителей отрасли. Первым мы приглашаем человека, чьё имя известно каждому хозяйству в области…
Андрей даже не прислушался. Он обнял меня за плечи, повернул лицом к залу и тихо сказал:
— Видишь? У нас всё нормально.
И именно в эту секунду я поверила окончательно. Оттаяла. Как последняя дурочка.
А теперь скажу, что такое «деревенщина», которая якобы не способна связать двух слов.
Деревенщина — это когда в четыре утра раздаётся звонок, и незнакомый, сорванный от страха голос сообщает, что корова не может отелиться, а ты поднимаешься с постели и едешь двадцать километров в темноту. Едешь, чтобы по локоть войти руками в чужую беду и помочь появиться на свет живому. Деревенщина — это двадцать лет работы, за которые ты начинаешь понимать скотину лучше, чем некоторые люди понимают собственных детей. Это руки, от которых не пахнет ландышами, потому что они пахнут трудом. Андрей называл это позором. А на самом деле именно это и было во мне настоящим: моё умение, мой опыт и моя нужность людям.
— …ветеринарный врач с двадцатилетним стажем, лауреат этого года — Наталья Павловна!
Зал взорвался аплодисментами. Станислав Олегович стоял на сцене и жестом приглашал меня подняться. Андрей рядом застыл с приоткрытым ртом. Только сейчас до него дошло, что называют меня. Что весь этот зал, вся пугающая его Валерия Сергеевна, все эти люди, от которых, как он считал, зависит его карьера, собрались здесь в том числе ради его «милой жены», которая, по его выражению, просто возится с коровами.
Я спокойно высвободила руку из его ладони и пошла к сцене. За спиной послышался его сбивчивый, ошарашенный шёпот:
— Наташ… ты чего… ты же не говорила…
Не говорила.
Потому что устала повторять то, что ты всё равно не желал слышать.
Я поднялась по трём ступенькам и встала у трибуны. Прожекторы ударили в лицо, и зал передо мной превратился в тёмное море лиц. Станислав Олегович вручил мне диплом, крепко пожал руку и отступил в сторону. Наступила та особенная пауза перед речью, когда сотни людей молчат и ждут первого слова, а ты только набираешь воздух.
Мне даже показалось, что всё уже исправилось. Андрей извинился. Взял меня за руку. Услышал, что вызывают именно меня. Наверное, понял. Теперь оставалось поблагодарить оргкомитет, улыбнуться, спуститься в зал и вернуться к мужу, который, может быть, впервые за долгое время будет мной гордиться.
Я почти успела принять это решение. Уже открыла рот, чтобы произнести обычное: «Спасибо организаторам…»
И в этот момент из динамиков, на весь замерший зал, прозвучал чужой шёпот.
— Эта деревенщина двух слов на приёме связать не сможет, — сказал голос.
Голос Андрея.
Он стоял внизу, у самой сцены, склонившись к Валерии Сергеевне. Ладонью он прикрыл рот и шептал ей прямо на ухо — доверительно, по-свойски, как говорят «своим» про кого-то постороннего. Он не знал, что микрофон на моём воротнике улавливает даже дыхание. Не знал, что каждое его слово только что разнеслось под потолком, ударилось о высокие окна и вернулось эхом ко всем присутствующим.
На весь зал.
На две сотни человек.
На всю ту самую отрасль, перед которой он весь вечер так нервно выпрямлял спину.
И в тот же миг в зале воцарилась мёртвая тишина.