Пакетику, судя по слежавшемуся содержимому, было года три, не меньше. Андрей высыпал коричневую пыль в кружку, плеснул кипятка и поморщился ещё до первого глотка. Напиток вышел серым, водянистым и пах так, будто его нашли на дне старого офисного ящика.
Следующим пунктом его субботней программы был спортзал. Обычно он вызывал такси, ехал туда с видом занятого успешного мужчины, час ходил между тренажёрами и возвращался с рассказами о дисциплине. Он взял телефон, открыл приложение — и тут же нахмурился. Привязанная к нашему общему счёту карта больше не проходила. Сервис сухо сообщил, что оплата невозможна.
Андрей начал раздражённо тыкать по экрану, переключая способы оплаты. Я молча наблюдала. У него была ещё личная зарплатная карта, куда поступала официальная часть дохода. Небольшая, потому что основную сумму ему, как он любил выражаться, «давали по-человечески», в конверте, а по документам числился почти минимум. Накануне, после нашей ссоры, он решил доказать самому себе, что он не жалкий и не зависимый. Остатки с карты он вложил в какую-то криптовалюту, которую ему с умным видом посоветовал бармен. Через пару часов эта «перспективная монета» рухнула, как табуретка без ножки.
Точную сумму я узнала позже, когда Андрей с бешенством швырнул телефон на диван и выдал такую тираду, что у соседей наверняка завяли цветы. На экране мелькнул баланс: девяносто пять гривен.
Потом он сорвался в подъезд. Видимо, вспомнил про заначку в бардачке. Машина стояла во дворе с почти сухим баком: в последний раз я сама заправляла её, и с тех пор Андрей только ездил, не утруждая себя такими мелочами. Вернулся он минут через десять — мокрый от дождя, злой до синевы и с подрагивающими пальцами. И тогда, исчерпав все варианты, набрал маму.
Жанна Павловна появилась через сорок минут. Она всегда материализовалась, стоило её мальчику оказаться в неудобном положении. Вошла величественно, как инспектор по чужим жизням: жемчуг на шее, безупречная укладка, тяжёлый аромат дорогих духов, который мгновенно заполнил прихожую. Разуваться она, конечно, не стала. Прошла по коридору в уличной обуви, оставляя на полу влажные следы, и устроилась на моём любимом стуле так, будто это был фамильный трон.
— Марина, — произнесла она холодно и отчётливо, — я хочу услышать объяснения. Ты подрываешь мужское достоинство. Настоящий мужчина не обязан унижаться и просить.
Я поставила чашку на стол и подняла на неё глаза. Раньше я бы отвела взгляд. Раньше — да. Но не теперь.
— Вы совершенно правы, Жанна Павловна. Мужчина не должен просить. Он должен зарабатывать. Ваш сын вчера сообщил мне, что я для него — ненужная статья расходов. Значит, теперь он волен тратить исключительно свои деньги. На что пожелает. Например, на вишнёвую помаду для своих поклонниц.
В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной гудит лифт. Свекровь медленно повернула голову к сыну. Андрей стоял у окна, втянув плечи, и выглядел не главой семьи, а учеником, которого поймали с чужой шпаргалкой.
— Какая помада? — резко спросила она.
— Лучше уточните у него, — спокойно ответила я. — След был на воротнике белой рубашки. Той самой, в которой он в пятницу якобы ездил на планёрку.
Андрей дёрнулся, раскрыл рот, но ничего связного не произнёс. Жанна Павловна смотрела на него прищурившись. Я почти видела, как в ней сцепились два чувства: возмущение от моей дерзости и злость на сына, который умудрился попасться настолько глупо.
— Андрей, это правда? — её голос стал ниже и твёрже. — Опять?
Он начал бормотать что-то про «ты не так поняла», «ничего там не было», «Марина всё раздувает». Я не стала слушать. Поднялась, подошла к спальне и, уже взявшись за ручку двери, обернулась.
— Бюджет можем обсудить завтра. У вас на обеде, Жанна Павловна. Все вместе.
После этого я закрыла дверь.
Вечером Андрей пришёл мириться. Долго топтался под дверью, стучал, просил открыть, говорил сдавленным голосом. Когда я всё-таки вышла в коридор, он даже опустился на колени. Уверял, что сорвался, что мама постоянно его заводит, что он на самом деле всё понимает и мы обязательно всё наладим. Я изобразила сомнение. Не холодное, не окончательное — такое, чтобы он увидел шанс.
— Ладно, — сказала я тихо. — Завтра поедем к твоей маме. Там и поговорим.
Он поверил сразу. Потому что привык: я сержусь, молчу, потом сдаюсь. Он ещё не подозревал, что завтрашний семейный обед станет для него отдельным кругом ада.
Квартира Жанны Павловны встретила нас запахом свежей выпечки и лаванды. Всё сияло чистотой: на столе фарфор, приборы выложены идеально, салфетки сложены аккуратными треугольниками. В гостиной уже сидел дядя Геннадий — младший брат покойного отца Андрея. Пенсионер, бывший инженер, одинокий, немногословный, с вечной чуть насмешливой улыбкой. На такие сборища его приглашали редко, но сегодня, видимо, требовался дополнительный зритель для показательной казни невестки.
За столом Жанна Павловна развернула целое представление. Сначала долго рассуждала о семье, терпении, женской мудрости и необходимости поддерживать мужчину, когда у него «сложный период». Затем перешла к сути: она открывает Андрею отдельный мужской счёт, будет каждый месяц переводить туда деньги на личные расходы, а я возвращаю всё в общий бюджет и при всех извиняюсь за истерику.
— Так мы восстановим равновесие, — назидательно сказала она, размешивая чай серебряной ложечкой. — Мужчина не должен чувствовать себя неполноценным.
Я спокойно доела салат, промокнула губы салфеткой и только после этого ответила:
— Прежде чем заводить новые счета, предлагаю разобраться, куда уходили старые деньги.
Я открыла сумку и достала папку с распечатками за последний год. Разложила листы прямо на белоснежной скатерти, между фарфоровыми тарелками. Крупные траты я заранее выделила маркером. Дорогая одежда Андрея: костюмы, часы, обувь ручной работы. Рестораны, где он якобы встречался с партнёрами. Оплата психолога, к которому он ходил, потому что мать с детства душила его контролем, хотя мне признался в этом только после третьего сеанса. И два чека из ювелирного салона, пробитые с разницей в один день: серьги с бриллиантами, которых я никогда не видела, и мужские запонки.
