Если бы она узнала раньше, я почти физически представляла, что начнётся: расспросы, язвительные замечания, давление, попытки всё переиначить по-своему. Поэтому мы с Даниилом берегли эту новость как самую хрупкую вещь на свете. Для нас это была не просто ипотека, а молчаливое обещание друг другу: однажды у нас появится собственное жильё, своя кухня, свой коридор, своя входная дверь, которую можно закрыть и больше ни перед кем не оправдываться.
Когда нужная сумма на первый взнос наконец оказалась собрана, мы решили, что скрывать дальше уже нельзя. Не потому, что собирались просить благословения или разрешения. Мы просто считали честным предупредить Татьяну Сергеевну заранее: всё-таки жили в её квартире, пользовались её пространством, и нам казалось, что так будет правильно. В глубине души мы даже надеялись, что она воспримет новость с облегчением. Ведь скоро в доме станет тише, меньше людей, меньше чужих привычек, меньше разговоров на кухне.
Но мы очень ошибались.
В тот вечер всё начиналось совершенно буднично. Мы ужинали все вместе: Татьяна Сергеевна, Роман, я и Даниил. Свекровь разливала по тарелкам суп, Роман, как обычно, уткнулся в телефон и лениво листал ленту, почти не участвуя в происходящем. Даниил поймал мой взгляд. Я едва заметно кивнула: пора.
— Мам, — произнёс он, прочистив горло, — мы хотели кое-что сказать. Мы с Юлией всё это время откладывали деньги и решили брать ипотеку. Хотим купить своё жильё.
За столом будто резко выключили звук. Роман наконец поднял глаза от экрана и странно усмехнулся, бросив короткий взгляд на мать. Татьяна Сергеевна поставила половник на стол, неторопливо вытерла ладони о фартук, словно специально тянула паузу, а потом посмотрела на нас так, что у меня внутри похолодело. Я не сразу поняла, что это была злость.
— Ипотеку, значит, — сказала она почти шёпотом. Слишком спокойно, слишком тихо. — Они, значит, ипотеку надумали брать.
— Мы уже собрали первый взнос, — попытался объяснить Даниил, но она не дала ему договорить.
И именно с этого момента начался разговор, который потом ещё долго снова и снова прокручивался у меня в голове.
— Какая ещё квартира, когда сначала брату надо помочь?! — выкрикнула она и резко поднялась со стула. — У вас дело пошло, деньги появились, и вы сразу себе жильё покупать собрались? А Роман? — она махнула рукой в сторону старшего сына, который сидел с каменным лицом, будто его вообще не касается этот скандал. — Где он жить будет, если семью захочет? Он старший! Ему первому нужна отдельная квартира!
У меня возникло ощущение, будто пол под ногами качнулся. На секунду я решила, что неправильно её поняла. Что сейчас она уточнит, смягчит сказанное, объяснит, что имела в виду что-то другое. Но нет. Татьяна Сергеевна только сильнее распалялась.
— Вы ещё молодые, заработаете снова! У вас теперь мастерская, клиенты, всё получается! А Роману сколько лет, а он до сих пор ни с чем. Вы обязаны его поддержать, вы же семья! Отдайте ему эти деньги. Пусть хотя бы жильё снимет, устроится, встанет на ноги. А вы потом опять накопите, раз такие успешные стали!
Я смотрела на Романа и ждала хотя бы минимальной реакции. Мне казалось, он сейчас смутится, остановит мать, скажет: «Не надо, это их деньги». Но он молчал. На его лице было выражение человека, которому наконец-то начинают выдавать то, что он давно считал своим. Да, ему было чуть неловко, но совсем не настолько, чтобы отказаться.
— Мам, — осторожно начал Даниил, и в его голосе прозвучало то, чего я больше всего боялась: растерянность. — Это наши деньги. Мы сами их заработали. Мы не можем просто так…
— Не можете? — Татьяна Сергеевна резко повернулась к нему. — А три года жить в моей квартире вы могли? Пользоваться всем могли? Я вас растила, кормила, ночами не спала, а теперь вы деньги на себя тратить собрались и родного брата бросаете?
Это была неправда. Мы оплачивали коммунальные услуги, постоянно покупали продукты, помогали по хозяйству и не сидели у неё на шее. Но спорить с Татьяной Сергеевной о реальности было бессмысленно: она обладала редким талантом выворачивать любые факты так, чтобы виноватыми оказывались все вокруг, кроме неё самой и Романа.
Я не выдержала.
— Татьяна Сергеевна, — сказала я, стараясь говорить ровно, хотя голос уже дрожал, — эти деньги мы с Даниилом зарабатывали почти два года. Мы вкладывали всё в дело, отказывали себе во многом. Мы не можем отдать их Роману. Это просто несправедливо.
— Несправедливо?! — она вскинулась так, словно я ударила её.
В следующую секунду чашка, стоявшая на столе, полетела в сторону двери. Татьяна Сергеевна схватила её почти машинально, в приступе ярости, и швырнула туда, где мы стояли. Посуда ударилась, звякнула, и я вздрогнула всем телом.
— Несправедливо ей! — закричала свекровь. — А ты вообще помолчи! Тебя никто не спрашивает! Ты в этой семье никто, поняла?
Даниил резко шагнул вперёд и встал между нами. Он пытался говорить с матерью, просил её успокоиться, повторял, что никто Романа не бросает. Но Татьяна Сергеевна уже не слышала ничего. Она кричала о неблагодарности, о том, что всю жизнь положила на сыновей, а в ответ получила предательство от одного и холодное равнодушие от другого.
Роман тем временем просто поднялся и вышел из кухни. Тихо, без единого слова, оставив нас разбираться с этим взрывом самим. За годы жизни под одной крышей я успела возненавидеть эту его привычку исчезать ровно в тот момент, когда нужно было взять хоть какую-то ответственность.
Мы с Даниилом ушли в нашу комнату. За закрытой дверью я наконец разрыдалась. Даже не столько от обиды, сколько от полного бессилия. Даниил сел рядом, обнял меня за плечи, пытался успокоить, но я чувствовала: его самого разрывает изнутри. С одной стороны были я, наши планы и наше будущее, а с другой — мать, перед которой он с детства привык испытывать вину и долг.