Он любил её, как бы ни складывались обстоятельства, и вместе с этой любовью в нём жило тяжёлое, почти навязанное с детства чувство обязанности перед матерью.
— Она поступает неправильно, — негромко произнёс он, глядя в пол. — Я это понимаю. Но я не могу просто взять и отрезать её от себя.
— Я и не требую, чтобы ты её вычеркнул, — ответила я, смахивая слёзы с лица. — Я прошу только одного: встать на нашу сторону. Защитить нас, наши накопления, наши решения. Это ведь наша жизнь, Даниил.
Он молча кивнул, но по его лицу было видно: внутри всё ещё шла мучительная борьба, и одним разговором она точно не закончится.
После этого ссоры стали повторяться почти по расписанию. Казалось, Татьяна Сергеевна только и ждала малейшего повода, чтобы снова вывести разговор на ипотеку и деньги. Мы стоило нам лишь заикнуться о будущем — а мы, разумеется, говорили об этом, выбирали районы, просматривали объявления, прикидывали варианты, — как она тут же появлялась рядом и начинала сыпать упрёками.
— Снова шепчетесь про свою квартиру? — язвительно бросала она. — А о брате ты вообще вспоминаешь?
— Мам, мы не можем всю жизнь жить ради Романа, — однажды попытался возразить Даниил.
— Не можете? — тут же взвилась она. — А кто тебя вырастил? Кто тебе всё дал? Ты семье обязан, а думаешь только о себе! У вас дело своё, деньги есть, планы строите, а Роман уже который месяц без нормальной работы сидит. Ему тяжело, а вы радуетесь, будто ничего не происходит!
Меня каждый раз поражало, с какой лёгкостью она переворачивала ситуацию. Роман, который даже не особо старался найти постоянный заработок и спокойно жил за счёт матери, вдруг превращался в несчастную жертву обстоятельств. А виноватыми почему-то становились мы. Стоило мне только попытаться напомнить об этом, как меня тут же обрывали.
— Не вмешивайся, тебя не спрашивали.
— Ты ничего не понимаешь, у тебя детей нет.
— Для нашей семьи ты всё равно чужая.
С каждым таким разговором я всё отчётливее замечала, как Даниил выматывается. Он возвращался после работы уставший, рассчитывая хотя бы дома выдохнуть, но вместо спокойствия его встречал новый виток претензий. Татьяна Сергеевна умела нажимать на больные точки безошибочно. Она вспоминала, как тяжело болела, когда он был ребёнком, как отказывала себе буквально во всём ради сыновей, как после развода с их отцом тянула всё одна. Возможно, всё это действительно было правдой. Но в её устах прошлые жертвы превращались не в повод для благодарности, а в рычаг давления.
В один из вечеров, когда очередная буря наконец стихла и мы опять остались вдвоём за закрытой дверью, я решилась сказать то, что уже давно крутилось у меня в голове:
— Даниил, дальше так нельзя. Любой разговор здесь превращается в поле боя. Мы взрослые люди, у нас есть заработанные деньги, есть понятная цель. Но мы не можем к ней идти, потому что живём рядом с человеком, который считает себя вправе распоряжаться нами.
Он поднял на меня измученный взгляд.
— И что ты предлагаешь?
— Уехать отсюда. Снять жильё. Пусть временно, пока не купим своё. Нам нужна дистанция. Мы должны перестать жить под постоянным контролем твоей мамы.
Он долго ничего не отвечал. Я видела, как его снова разрывает между привязанностью к матери и пониманием того, что я говорю правду.
— Она этого не выдержит, — наконец произнёс он. — Скажет, что мы её бросили.
— Она и сейчас говорит, что мы её предали, хотя мы всего лишь хотим отдельную квартиру, — жёстко сказала я и сама удивилась своему тону. — Пойми, пока мы здесь, она будет считать нашими не только комнаты, но и деньги, планы, решения. Всю нашу жизнь. Мы не построим собственную семью, если позволим ей управлять каждым нашим шагом.
Сразу он не согласился. Понадобилось ещё несколько недель, несколько тяжёлых разговоров и очередная порция обвинений, прежде чем в нём что-то окончательно сдвинулось. Перелом наступил после одной особенно странной сцены. Татьяна Сергеевна, доведённая до ярости тем, что мы не уступаем, сначала при нас набросилась на Романа. Кричала, что он сам виноват в своей неустроенности, что давно мог найти нормальную работу, если бы захотел. А буквально через минуту уже снова требовала от нас отдать ему наши накопления, будто только что не обвиняла его в лени и безответственности.
Даниил смотрел на неё как-то иначе. Не испуганно, не виновато, как раньше, а отстранённо и внимательно. Словно впервые увидел происходящее не глазами сына, который обязан оправдывать мать, а глазами взрослого человека, способного трезво оценить ситуацию.
В ту ночь, когда дом наконец затих, он повернулся ко мне и сказал:
— Ты была права. Нам надо съезжать.
Квартиру мы нашли через знакомых. Небольшую, но светлую и тёплую, в обычном спальном районе, недалеко от нашей мастерской. Сам переезд оказался тяжёлым не столько из-за коробок и вещей, сколько из-за постоянного внутреннего напряжения. Татьяна Сергеевна узнала о нашем решении примерно за неделю до назначенной даты и устроила такой скандал, что все прежние ссоры на его фоне показались почти спокойными разговорами.
— Значит, всё-таки решили сбежать! — кричала она, пока я складывала вещи в комнате, где мы прожили три года. — Бросаете мать одну! А если со мной что-то случится, кто рядом будет? Роман? Он один со мной останется, а вы там будете своей жизнью наслаждаться!
Даниил стоял у двери бледный, напряжённый, но впервые за долгое время не отступал. В его лице появилась твёрдость, которой мне так не хватало раньше.
— Мама, мы не бросаем тебя, — произнёс он наконец.