В конце концов я не выдерживаю и бросаю его в мусорное ведро, так ни разу и не надкусив.
К вечеру квартира встречает меня запахом жареной картошки, масла и лука. Валентина Петровна суетится возле плиты с таким видом, словно это её кухня, её правила и её территория.
Когда мы садимся за стол, Дмитрий осторожно кладёт вилку рядом с тарелкой и говорит:
— Мам, мы с Мариной живём по-своему. У нас есть свои привычки. Пожалуйста, не надо из-за каждой мелочи устраивать бурю.
— Мелочи? — Валентина Петровна резко ударяет ладонью по столешнице. — Для тебя здоровье — мелочь? Ты хочешь к сорока годам остаться без зубов?
Я не вмешиваюсь. Просто вяло двигаю вилкой по картошке, будто пытаюсь найти в тарелке ответ. Дмитрий бросает на меня короткий взгляд, и я сразу понимаю его без слов: он просит прощения.
После ужина Валентина Петровна, даже не пытаясь смягчить тон, объявляет:
— Чтобы я больше этих бананов в доме не видела. Найду — сразу выброшу. Я о вас беспокоюсь, а вы только нос воротите.
Я поднимаю глаза и стараюсь говорить ровно:
— Валентина Петровна, это мой дом. И продукты я буду покупать те, которые считаю нужными.
— Дом, может, и твой, — отрезает она, — но я мать твоего мужа. А мать лучше знает, что детям полезно.
Дмитрий молча поднимается, собирает грязные тарелки и уходит на кухню. По его спине видно: он сдерживается из последних сил, чтобы не вспыхнуть.
На следующий день я всё-таки покупаю бананы. Только теперь прячу их в шкафчик над микроволновкой. Мне стыдно от самой этой мысли — прятать еду в собственной квартире. Но я убеждаю себя, что так хотя бы не будет очередной ссоры. Вечером, дождавшись момента, когда Валентины Петровны нет поблизости, я достаю один банан и ем почти украдкой, словно делаю что-то запрещённое.
Однако Валентина Петровна всё равно обнаруживает тайник. Открывает дверцу шкафчика, замечает связку и буквально белеет от злости.
— Ах вот как ты решила? — выкрикивает она, хватая бананы. — Прятать от меня вздумала? Думаешь, я ничего не замечу? Ты же собственную семью разрушаешь этими своими заграничными гадостями!
Я медленно встаю. Пальцы дрожат, но я всё равно заставляю себя ответить:
— Я никого не разрушаю. Я всего лишь хочу съесть банан.
— Да как у тебя язык поворачивается?! — Валентина Петровна с силой бросает связку на стол.
И тут Дмитрий уже не выдерживает.
— Мама, достаточно! — говорит он громче, чем обычно, почти срываясь. — Марина не делает ничего плохого. Перестань на неё давить!
Валентина Петровна замирает и смотрит на сына так, будто перед ней вдруг оказался совершенно незнакомый человек.
Этой ночью сон ко мне так и не приходит. Я выхожу на кухню, сажусь на стул и подтягиваю колени к груди. Через несколько минут появляется Дмитрий. Он молча садится рядом.
— Прости, — тихо произносит он.
— Не надо, — отвечаю я. — Ты не виноват. Просто я впервые чувствую себя лишней в собственном доме.
— Ты не лишняя, — Дмитрий берёт меня за плечи. — Ты моя жена. И я никому не позволю тебя унижать.
Он прижимает меня к себе, и только тогда я начинаю плакать. Без рыданий, без громких всхлипов — просто слёзы сами катятся по лицу, одна за другой.
Утром Валентина Петровна ведёт себя так, словно вчера ничего не произошло. Улыбается, ставит передо мной яблоко и ласково говорит:
— Вот, съешь лучше. Своё, нормальное, полезное. От яблок зубы точно не выпадают.
Я смотрю на это яблоко и вдруг ясно понимаю: это не забота. Это всё тот же контроль, только завёрнутый в мягкий голос.
— Спасибо, я не хочу, — говорю я спокойно.