Я очнулся не от рассвета. Солнце ещё и не думало вставать. Меня выдернул из сна холодный белёсый свет телефона. Виктория лежала рядом, почти уткнувшись носом в экран, а бесконечная лента отражалась на её лице резкими вспышками. На часах было половина пятого. Ещё тридцать минут — и мне подниматься на смену.
Я не шевелился. Просто смотрел на это бледное мерцание, на её лицо, освещённое чужими снимками, чужими отпусками, чужими завтраками и чужими жизнями. Она не спала. Причём не спала уже давно — я это точно знал. Ночью я просыпался в два, потом в три, потом около четырёх, и каждый раз видел одно и то же: Виктория, смартфон, чужая красивая картинка на экране.
Усталость была не от работы. Да, позавчера у меня была ночная смена, вчера — дневная, завтра снова предстояла ночь. Но не график меня добивал. Гораздо сильнее выматывало другое: проснуться в собственной квартире и внезапно ощутить, что ты здесь вроде как лишний. Не муж, не близкий человек, не хозяин дома, а удобное приложение к банковской карте. Спонсор. Функция.
Виктория перевернулась на бок, и экран на мгновение выхватил её лицо из темноты. Красивое лицо, тут спорить нечего. Очень красивое. Только в этой красоте давно поселилось недовольство. Такое выражение, будто она родилась с лёгким презрением ко всему вокруг. Иногда мне казалось, что даже во сне она умудряется смотреть на мир свысока.
— Чего ты не спишь? — недовольно пробормотала она, даже не обернувшись.
— Скоро вставать. Через полчаса.
— Ну так вставай. Всё равно от твоей работы толку немного.
Я промолчал и стал дышать тише. Хотя, кажется, даже моё дыхание для Виктории было лишним раздражителем.
Квартира принадлежала мне. Именно мне, не нам. Я три года откладывал, потом взял ипотеку и выплачивал её сам, месяц за месяцем, без задержек, как по расписанию. Обычная двухкомнатная на девятом этаже: не самый центр, но и не глухая окраина. Балкон выходил на запад, и по вечерам закат заливал кухню оранжевым светом, от которого стены становились тёплыми, почти медовыми. Когда я получил ключи, я был уверен: теперь у меня есть дом. Не просто место, где можно переночевать между сменами, а пространство, куда захочется возвращаться.
Наивная была мысль.
Я возвращался туда каждый вечер. И каждый вечер меня встречал один и тот же набор: гора немытой посуды в раковине, холодная плита, Виктория на диване в неизменной позе — ноги закинуты на подлокотник, телефон в руках, на экране очередной дом с бассейном где-нибудь у моря. И ещё запах. Не запах ужина, не запах чистоты, а какой-то приторно-застоявшийся аромат, будто духи пролили на ткань и так и оставили.
Готовил я. Стиркой занимался я. Полы мыл тоже я. Кран ремонтировал два раза: первый раз сам, но Виктория решила, что я сделал «как-то не так», и вызвала сантехника. Тот повторил ровно то же самое, только взял за работу две тысячи гривен. Продукты покупал я. Кошачий лоток убирал тоже я, хотя кот, разумеется, был Виктории.
Моя зарплата составляла примерно сто двадцать тысяч гривен в месяц. Я работал врачом. Не знаменитость, не профессор с обложки медицинского журнала, но нормальный хороший врач. Пациенты возвращались ко мне, благодарили, иногда приносили конфеты или чай. Для нашего города такие деньги были вполне достойными. Даже хорошими. Но в глазах Виктории это не считалось заработком. Для неё это были мелочи. Очередное подтверждение того, что она, по её мнению, выбрала не того мужчину.
Тёща появлялась у нас регулярно. Не как гостья, а как проверяющая комиссия. Заходила в квартиру с видом строгого инспектора: оглядывала кухню, трогала шторы, открывала холодильник. И каждый раз находила, к чему придраться. Суп, по её мнению, непременно был пересолен. Шторы — дешёвые. Содержимое холодильника вызывало отдельное презрение: «Нормальные люди устрицы едят, а у вас что? Гречка?»
Да, гречка. Я ел гречку. С курицей, с овощами, иногда с грибами. Обычная еда. Вкусная, если умеешь готовить. А я умел. Но для моей тёщи гречка была не крупой, а символом нищеты. Как клеймо на лбу: зять — бедняк.
Утром я собирался на работу. Быстрый кофе, бутерброд с сыром, куртка на плечи. Виктория всё так же сидела на диване — похоже, за ночь она почти не меняла положения. Телефон в руках, взгляд пустой, стеклянный, лента всё тянется и тянется.
— Виктория, — попросил я, — можешь чай мне налить? Я уже опаздываю.
Она даже головы не повернула.
— Я тебе не прислуга, — произнесла она таким тоном, будто сообщала очевидную истину вроде того, что небо голубое. — Хочешь чай — сам себе и налей.
— Я могу сам. Просто подумал, что ты…
— Что? Что я сейчас подорвусь и начну тебя обслуживать? Алексей, мы вообще-то в двадцать первом веке живём. Я не для того родилась красивой, чтобы тебе чай разливать. Может, тебе ещё носки постирать?
Я проглотил ответ. Молча налил себе чай и выпил его стоя у плиты. Виктория действительно сидела красиво: короткий халат, распущенные волосы, расслабленная поза. Красивая женщина. Только от этой красоты по коже шёл холод, будто я зимой вышел на балкон без куртки.
Уже у двери я всё-таки спросил:
— Ты сегодня чем займёшься?
— Дела есть, — ответила она, не отрывая взгляда от экрана.
Какие именно дела, она не объяснила. Да я и сам понимал: никаких. Проснётся ближе к десяти, ещё полежит, полистает телефон, закажет доставку — конечно, за мой счёт, — потом снова уткнётся в ленту. А вечером приду я, и всё начнётся по кругу.
Я вышел в подъезд и тихо закрыл дверь. За спиной осталась вязкая квартирная тишина. Впереди — двенадцать часов в больнице. И, знаете, по дороге на работу мне было легче, чем по дороге домой.
Так было не всегда. В самом начале Виктория казалась совсем другой. Или я хотел её такой видеть. Мы познакомились на дне рождения у общих знакомых. Она смеялась, остроумно шутила, пила вино из пластиковой кружки, и мне тогда показалось, что передо мной живой человек. Не просто эффектная женщина, а именно живая — с огоньком, с теплом, с чем-то настоящим внутри.
Спустя полгода она переехала ко мне. Временно, как она говорила, пока подыщет работу. Но работа всё никак не находилась. Не потому, что вакансий не было. Просто её не устраивало почти всё. «За двенадцать тысяч гривен я не пойду, это же смешно», — говорила она. Для нашего города это была обычная стартовая зарплата. Многие с неё начинали. Но Виктория, похоже, собиралась начинать сразу с кабинета, дорогого кресла и обедов за счёт фирмы.
Потом появились разговоры. Сначала мягкие, почти ласковые:
— Алексей, может, найдёшь какую-нибудь подработку? Мы бы к морю съездили.
Потом всё жёстче:
— У нормальных мужчин жёны уже с отдельными квартирами, а у тебя только эта одна.
А позже она перестала подбирать выражения:
— Ты не вытягиваешь. Сто двадцать тысяч гривен — это не зарплата, это подачка.
Подачка. Вот так просто.
Я мог вернуться после ночного дежурства, не спав почти сутки, держась на одном кофе, а мне заявляли, что мой труд — подачка.
Однажды вечером Виктория выложила всё списком. Не кричала, не плакала, не устраивала сцену. Говорила спокойно и даже скучающе, будто читала перечень покупок. Норковая шуба — нужна. Именно нужна, не «хочу». Словно шуба была предметом первой необходимости, как вода или хлеб. Мальдивы — обязательно, потому что «все уже там были, а я до сих пор нет». Бали — потому что «там духовно, тебе не понять». Машина бизнес-класса — потому что «твой Ланос К50 для бедных». И самое главное — рядом должен быть мужчина, который «умеет решать вопросы».
— Ты ничего не решаешь, — сказала она, глядя на меня так, будто в ресторане ей принесли не то блюдо. — Ты просто лечишь людей. Это не уровень.
— Виктория, я врач. Я помогаю людям, иногда спасаю. Разве это не достойно?
— Это работа, Алексей. Обычная, не самая удачная работа. А мне нужен мужчина не который работает, а который решает. Такой, чтобы один звонок — и всё. Понимаешь? Позвонил — и всё устроилось.
Я не понимал. Честно. Для меня это звучало как набор слов. Кому позвонить? Куда? Что должно устроиться? Но Виктория объясняла с таким видом, будто разговаривает с ребёнком, который никак не усвоит, почему нельзя есть конфеты перед обедом.
— В тебе нет амбиций, — продолжила она. — Ты не слабак, нет. Просто ты какой-то серый. Тебе нормально так жить. А мне — нет. Мне нужно больше.
Больше. Это слово стало фоном моей жизни. Больше денег. Больше вещей. Больше статуса. Больше впечатлений. Больше доказательств, что она не хуже тех женщин из телефона. А мне, как ни странно, хватало. Хватало квартиры, работы, нормального ужина и простого человеческого вопроса вечером: «Как прошёл день?»
Но никто меня об этом не спрашивал.
Я тогда много молчал. С Викторией спорить было бессмысленно: это напоминало спор с включённым телевизором. Она не слушала. Она вещала. Без пауз, без сомнений, без малейшего интереса к ответу.
А внутри у меня всё кипело. Даже не от злости. Скорее от растерянности, от какого-то глухого отчаяния. Я ведь не ленился. Не валялся целыми днями на диване. Я работал — днём, ночью, по выходным, на дополнительных сменах. В медицину я пришёл не за лёгкими деньгами. Я выбрал её потому, что перед болезнью все равны: министр, продавец, дворник, пенсионер. Диагнозу всё равно, сколько у человека на счету. И мне нравилась эта честность. В моей работе ты либо нужен, либо нет, и это становится ясно сразу.
И вот я стоял на собственной кухне, в квартире, купленной на мои деньги, после смен, которые я отрабатывал сам, и слушал, что я — ошибка. Что вся моя жизнь устроена неправильно. Что я свернул не туда.
Я часто вспоминал ординатуру. Сон по три часа. Дежурства сутки через двое. Конференции, за которые мне никто не платил, но я всё равно ездил, потому что хотел учиться и разбираться глубже. Первую зарплату — около девятнадцати тысяч гривен. На неё я купил хорошую кастрюлю: чугунную, тяжёлую, чёрную. Принёс домой и радовался как ребёнок. Просто кастрюле. Представляете? Я был счастлив из-за кастрюли.
А теперь мне объясняли, что кастрюля — это убого. Гречка — признак бедности. Квартира — всего лишь «квартирка». И я всё чаще ловил себя на вопросе: а что тогда считается нормой? Вилла на Бали? Яхта? Мужчина, который куда-то звонит — и мир немедленно прогибается?
Я не понимал. И именно это непонимание ранило сильнее любой прямой обиды.
В субботу приехала тёща. Она появлялась у нас по субботам с точностью пригородного поезда. Невысокая, сухая, с острым лицом и взглядом, который замечал каждую мелочь и заранее выносил приговор. Звали её Галина Сергеевна, и своё имя она произносила с особым достоинством: «учительница на пенсии, интеллигентный человек».
Она вошла в квартиру, аккуратно переобулась в тапочки, которые я специально для неё купил, и первым делом направилась проверять кухню.