«— Пока ты будешь отдыхать у моря, мы поживём у тебя!» — объявила золовка. Но рядом с чемоданами её уже поджидал неприятный сюрприз.
— С какой стати нам спрашивать у тебя разрешения? Дмитрий сам сказал: квартира почти его, значит, и мы здесь имеем право находиться! — голос Оксаны разнёсся по подъезду так резко, что где-то на площадке тут же хлопнула соседская дверь, а этажом выше внезапно стих гул старого пылесоса.
Она уверенно, будто хозяйка, оттеснила меня плечом, затолкнула в прихожую громадный чемодан с облезлыми колёсами и нетерпеливо махнула двум своим сыновьям, которые топтались за её спиной с рюкзаками и пакетами. От их мокрых курток тянуло холодным октябрьским дождём, дешёвым табаком и дорогой. Грязные следы с обуви уже расплывались по моему светлому коврику, который я накануне специально выстирала перед поездкой.
Позади меня молча жались дети. Десятилетний Егор в новой синей куртке крепко сжимал ладонь шестилетней Софии. Внизу нас ждало такси: оно должно было отвезти нас в Борисполь, откуда через несколько часов вылетал самолёт к морю, в Одессу. Я смотрела на Оксану, на её самодовольную усмешку, на чемоданы, уже занявшие половину коридора, и чувствовала, как внутри поднимается не паника, а ледяное, крепкое спокойствие. Такое состояние приходит к человеку, который слишком долго позволял другим распоряжаться собственной жизнью.
— Оксана, забирай вещи и выходи, — произнесла я тихо, но собственный голос прозвучал для меня неожиданно чужим: ровным, сухим и твёрдым. — Я вас не звала, ключи вам не давала и оставлять здесь никого не собираюсь.
— Ой, только не начинай, Мария, — протянула она, показательно закатив глаза, будто перед ней стоял капризный ребёнок, мешающий взрослым решать серьёзные вопросы. — Мы же не навсегда приехали. Всего на две недели, пока вы будете отдыхать. Мальчишки Киев посмотрят, я кое-какие бумаги оформлю, заодно квартира без присмотра не останется. У тебя три комнаты, лоджия огромная, места полно. Мы аккуратные люди, ничего твоего не испортим.
Один из её сыновей, шестнадцатилетний Кирилл, уже успел снять мокрые кроссовки и без всякого разрешения распахнул шкаф в прихожей. Второй, девятнадцатилетний Максим, прошёл в комнату прямо в уличной обуви, бросил тяжёлую спортивную сумку на светлый диван и включил телевизор. Муж Оксаны, Олег, так и остался стоять на лестничной площадке. Он виновато переступал с ноги на ногу и старательно не встречался со мной взглядом. Это был молчаливый, вечно усталый мужчина с сутулыми плечами и красными от недосыпа глазами. Он давно привык соглашаться с женой: спорить с Оксаной было всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками.
— Мам, — тихо позвал Егор, — мы из-за них опоздаем?
Я обернулась к детям и увидела, что София кусает нижнюю губу, изо всех сил пытаясь не расплакаться. К этой поездке мы готовились почти год. Я откладывала деньги с каждой зарплаты, отказалась от новых сапог, брала дополнительные часы в школе, по вечерам проверяла чужие тетради и контрольные. Дети тоже участвовали: складывали мелочь в стеклянную банку, на которой София нарисовала фломастером море, солнце и маленький кораблик.
За последние два года им пришлось пережить слишком многое: наши с Дмитрием бесконечные ссоры, его уход из семьи, тяжёлый развод и мои ночные слёзы, которые я прятала в ванной, включая воду, чтобы дети ничего не услышали. Этот отпуск должен был стать для нас первым спокойным временем. Первым периодом, когда можно проснуться утром без страха, что сейчас снова раздастся звонок, появится отец и начнёт требовать своё.
— Мы обязательно полетим, — сказала я сыну. — Только сначала разберёмся здесь.
Оксана услышала мои слова и громко расхохоталась.
— Разберёмся? Да здесь и разбираться не с чем. Вы спокойно езжайте, отдыхайте, а мы устроимся. Я, между прочим, не с потолка это взяла. Дмитрий ещё месяц назад говорил, что квартиру скоро поделят и половина всё равно останется ему. Он обещал, что мы сможем приезжать сюда, когда захотим. Так что не строй из себя единственную хозяйку.
Её фраза ударила больно, хотя ничего нового я не услышала. Я прекрасно знала, что Дмитрий продолжает рассказывать родне удобную для себя версию нашего развода. В его пересказе он был благородным мужчиной, который оставил бывшей жене и детям всё имущество. А я — неблагодарной женщиной, не сумевшей оценить такую щедрость.
Он предпочитал умалчивать, что квартира действительно покупалась в браке, но почти вся ипотека была закрыта деньгами от продажи дома моих родителей. Не рассказывал, что последние годы почти не приносил зарплату домой, зато регулярно переводил средства сестре, гасил долги её сыновей и оформлял кредиты, о которых я узнавала уже из звонков банков. Он также «забывал» упомянуть другую женщину, ради которой однажды собрал вещи и ушёл, уверенный, что заберёт половину жилья и начнёт новую жизнь почти без потерь.
Когда-то я верила Дмитрию безоговорочно. Он появился в моей жизни, когда мне было двадцать семь, и я только начинала работать учительницей украинского языка и литературы в обычной районной школе. Он был старше меня на пять лет, умел красиво говорить, носил идеально выглаженные рубашки и на свидания всегда приходил с цветами — пусть даже это были три простые гвоздики, купленные у пожилой женщины возле станции метро. В нём чувствовалась уверенность, которой мне самой тогда очень не хватало. Рядом с ним я ощущала себя защищённой.
Мама ещё тогда осторожно говорила, что этот мужчина слишком часто рассуждает о своих родственниках и слишком редко интересуется моими желаниями. Но я отмахивалась. Мне казалось, что она просто переживает, как любая мать.
Оксана появилась в нашей семейной жизни почти сразу после свадьбы. В первый раз она приехала без предупреждения, с двумя маленькими сыновьями, и объявила, что останется на выходные, потому что поругалась с мужем. Она заняла нашу спальню, детей уложила в гостиной, а нам с Дмитрием предложила переночевать на кухонном диванчике.
Тогда я была молодой женой и очень старалась понравиться его семье. Поэтому улыбалась, готовила завтраки, стирала испачканные детские вещи и убеждала себя, что близкие люди именно так и должны себя вести. Те «выходные» растянулись на девять дней. А перед отъездом Оксана прихватила мой новый фен, небрежно объяснив, что ей он нужнее: у неё, видите ли, длинные волосы.
Потом подобные визиты стали обычным делом. Оксана могла позвонить поздно вечером и сообщить, что утром оставит у нас детей, потому что у неё важные дела. Под «важными делами» чаще всего скрывались поход по магазинам, встреча с подругой или запись на маникюр. Она просила у Дмитрия деньги, не возвращала долги, требовала, чтобы он ездил ремонтировать её машину, и часами жаловалась на мужа, хотя Олег работал на двух работах и дома почти не появлялся.
Когда я пыталась возражать, Дмитрий мрачнел и каждый раз повторял одну и ту же фразу:
— Она моя сестра, Мария. Ей трудно. Тебе что, жалко помочь?
Мне не было жалко помогать. Мне было больно от того, что моё мнение вообще не принималось в расчёт. Но тогда я ещё не умела отличать настоящую помощь от бесконечного использования. И очень боялась оказаться плохой женой.
— Мам, водитель звонит, — сказал Егор, протягивая мне телефон.
На экране высветилось имя таксиста. Я отклонила вызов и быстро написала сообщение с просьбой подождать ещё десять минут. Потом сунула телефон в карман пальто и снова посмотрела на Оксану. Она уже сняла куртку, повесила её на мой крючок и достала из пакета домашние тапочки — так спокойно, будто вопрос давно решён.
— Олег, снимай куртку, чего в дверях застыл? — крикнула она мужу. — Максим, загляни в холодильник, посмотри, есть ли еда. Если пусто, потом сходите в магазин.
— Никто никуда не пойдёт, — сказала я. — Через пять минут вы выйдете из моей квартиры.
— Да что ты заладила одно и то же? — Оксана резко развернулась ко мне, и с её лица мгновенно слетела напускная доброжелательность. — Ты после развода совсем меру потеряла? Решила, раз Дмитрия выставила, теперь можешь всей его роднёй командовать? Ты сама сюда пришла с одним чемоданом, а квартиру он купил. Если бы не мой брат, до сих пор бы по съёмным углам моталась.
Раньше такие слова обязательно заставили бы меня оправдываться. Я начала бы говорить о наследстве, об ипотечных платежах, о ремонте, на который ушли мои декретные выплаты и все деньги, оставшиеся после смерти родителей. Я стала бы доказывать, что не сидела ни у кого на шее и работала даже тогда, когда младшая дочь ещё не ходила в садик.
Но сейчас объяснять что-либо не хотелось. Люди вроде Оксаны не слышат доводов. Для них любое объяснение — это не аргумент, а признак слабости и удобный повод надавить ещё сильнее.
— Твой брат больше не имеет к этой квартире никакого отношения, — спокойно произнесла я. — Решение суда уже вступило в силу. Единственный собственник — я.
В прихожей вдруг стало так тихо, будто кто-то выключил звук во всей квартире. Даже телевизор в комнате замолчал: Максим, видимо, услышал мои слова и убрал громкость. Оксана несколько секунд смотрела на меня, пытаясь понять, не шучу ли я. Потом нервно усмехнулась.
— В каком смысле — единственный собственник? Не рассказывай сказки. Дмитрий говорил, что заседание перенесли.
— Первое заседание действительно переносили, — ответила я, не отводя взгляда. — А второе состоялось три недели назад.