— Наталья, ты меня слышишь? — голос матери стал жёстким, тем самым, от которого у Натальи ещё с детства внутри всё невольно сжималось. — Сейчас же возьми телефон. Нам с тобой нужно поговорить по-человечески и серьёзно.
Наталья сделала шаг к забору, но протянутый Антоном мобильный принимать не стала. Она лишь подняла голос так, чтобы микрофон без труда передал каждое слово.
— Слышу я тебя отлично, мама, — ровно ответила она. — Говори так. Раз уж вы решили устраивать семейное собрание прямо посреди дороги, значит, и секретничать нам незачем.
— Да как тебе не совестно, доченька? — мать мгновенно сменила тон на жалобный, привычно давя на больное. — Ты ведь старшая. С тебя всегда больше спрос: ты должна быть мудрее, терпимее, добрее. У Антона двое ребятишек, жена дома с младшим сидит, у них каждая гривна расписана. Они на эту картошку надеялись, думали, хоть зиму нормально протянут, не будут покупать на рынке втридорога неизвестно чем обработанные клубни. Неужели в тебе уже совсем родного чувства не осталось, если ты собственному брату пустые мешки под нос суёшь? Эта земля наша общая, семейная. Отец её не для тебя одной получал, а для всех нас.
— Раз уж ты сама заговорила про землю, давай тогда вспомним всё по порядку, — спокойно сказала Наталья, одёрнув рукава старой рабочей куртки. — Четыре года назад, когда председатель прислал официальное предупреждение: если не закрыть задолженность в семьдесят две тысячи гривен, участок выставят на продажу за долги, что ты тогда ответила? Сказала, что эта дача тебе и даром не нужна, что ноги болят, ездить далеко, а платить ты не собираешься ни при каких обстоятельствах. А ты, Антон, помнишь, что заявил?
Антон отвернулся, будто его внезапно необычайно заинтересовало колесо прицепа. Он старательно смотрел в сторону, но мать в телефоне тут же попыталась перетянуть разговор обратно на себя.
— В тяжёлые времена люди много чего говорят! — поспешно возразила она. — Тогда у всех было туго с деньгами, никто не знал, как выкручиваться.
— Нет, мама, это были не слова в отчаянии, — отчётливо произнесла Наталья. — Это было сказано вполне осознанно. Антон тогда заявил, что ему проще покупать всё на базаре, чем гнуть спину на шести сотках. А потом потребовал у меня двадцать тысяч гривен отступных за то, что подпишет официальный отказ от своей доли в наследственном имуществе после того, как отец оформил дарственную. Я сняла последние накопления со вклада, передала ему деньги под расписку при юристе, закрыла весь долг перед кооперативом, за свой счёт заказала межевание и оформила участок на себя в Государственном реестре вещных прав на недвижимое имущество.
Антон резко дёрнулся, словно его хлестнули по голой коже.
— Не надо мне тут этими бумажками перед носом махать! — процедил он, но мать сразу подхватила его раздражение, будто ждала удобного момента.
— Наталья, ну нельзя же быть такой холодной и расчётливой! — воскликнула она. — Документы документами, а совесть у человека должна быть? Неужели жалко родному брату дать то, что и так из земли выросло — под солнцем да под дождём? Земля Божья, вода с неба бесплатная. Ты что, обеднеешь, если отдашь пятнадцать мешков? Мы же семья. Когда у тебя лишнее есть, надо делиться.
Наталья коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.
— Само из земли, мама, растёт только бурьян да крапива. Чтобы выкопать сорок мешков нормальной картошки, весной пришлось купить хорошие семенные клубни по восемьдесят гривен за килограмм. Потом я заказала две машины перегноя — это ещё девять тысяч шестьсот гривен. За лето три раза обрабатывала ботву от колорадского жука, полола грядки до кровавых мозолей и таскала воду вечерами, пока руки не начинали неметь. Где был ваш бесплатный дождь в июне, когда полтора месяца с неба не упало ни капли? Почему Антон со своим прицепом не приехал привезти мне бочки под воду, когда колодец почти высох?
В динамике на несколько мгновений воцарилось молчание. Слышно было только тяжёлое материнское дыхание. Наталья почти физически ощущала, как мать перебирает в уме старые рычаги давления — те самые, которые годами безотказно действовали на старшую дочь.
— Если ты сейчас отправишь брата ни с чем, — наконец медленно сказала мать, растягивая слова, — то моей ноги больше не будет в твоём городском доме. И на мой юбилей в ноябре можешь не являться. Родня тебя не поймёт. Я всем расскажу, как ты унизила родного человека: заставила его ехать через весь город, а потом захлопнула ворота прямо перед носом. Сиди тогда одна со своими мешками, как сыч в болоте.
— Это уже твоё решение, мама, — ответила Наталья тихо, но голос её не дрогнул ни на секунду. — Если твоя любовь ко мне измеряется только количеством бесплатных овощей, которые я обязана отдать твоему сыну по первому требованию, то цена такой любви невелика. На юбилей я не напрашиваюсь. И своё здоровье ради того, чтобы взрослый крепкий мужчина лежал на диване и ждал, пока за него всё сделают другие, я больше губить не собираюсь. Всего доброго.