— А с чего вы решили, что мы вас здесь ждали с распростёртыми объятиями?
Юлия сама не сразу поняла, что эти слова произнесла именно она. Голос вышел непривычно низким, сухим, словно внутри неё долго-долго натягивали тонкую металлическую струну — и наконец она зазвенела. Стул резко отъехал назад и с глухим стуком ударился о батарею. Андрей застыл, не донёс вилку до рта, и кусочек мяса медленно соскользнул с зубцов обратно в тарелку. Наталья Павловна, ещё мгновение назад с умиротворённым видом рассказывавшая о своих намерениях, раскрыла рот и замерла. Над кухонным столом повисла такая плотная тишина, что стало слышно, как в мойке размеренно падают капли воды.
Юлия стояла, вцепившись пальцами в спинку стула, и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. К этому взрыву она шла не один день и даже не одну неделю. Но чтобы стало ясно, почему обычный семейный ужин закончился таким криком, нужно вернуться к тому воскресному утру, с которого всё началось.
Наталья Павловна позвонила рано, когда Юлия жарила блины. Андрей разговаривал с матерью в прихожей, но из кухни было слышно, как постепенно меняется его интонация: сперва в ней было недоумение, потом тревога, а под конец голос совсем сел.
— Что нашли? Мам, что именно сказали? Ладно, ладно, только не нервничай. Конечно, приезжай. Куда же тебе ещё ехать?
На кухню он вернулся побледневший, с телефоном в опущенной руке.
— Мама приедет к нам на обследование, — сказал он, словно заранее просил прощения. — У них в городке врачи ничего толком объяснить не могут, говорят, нужна нормальная клиника. Подозревают что-то серьёзное, Юль. В гостиницу я её не отправлю. Она остановится у нас.
Юлия положила лопатку на тарелку. В голове мгновенно возникла картина: в их небольшую двухкомнатную квартиру входит женщина, которая за все годы их брака ни разу не назвала её просто по имени. Для Натальи Павловны она всегда была либо «эта», либо «твоя». Когда Андрей впервые привёл невесту знакомиться, мать смерила девушку взглядом с макушки до пят и вынесла заключение: «Тощая. С такой рожать — одно мучение». А на свадьбе вздыхала так громко и многозначительно, что её слышали даже музыканты.
— Пусть приезжает, — всё же сказала Юлия. — Если человек болен, тут не до обид.
Андрей обнял её и уткнулся лицом в плечо. Юлия ощутила, как дрожат его руки, и тогда решила, что выдержит многое, лишь бы он не выглядел таким испуганным.
Свекровь появилась в четверг. Из такси она выбралась тяжело, всем телом налегая на трость, которой прежде у неё никогда не было. На пороге подъезда остановилась, шумно переводя дыхание. Андрей подхватил два чемодана и огромную клетчатую сумку, но последнюю мать тут же выдернула у него из рук и прижала к себе.
— Там документы, — почти трагическим шёпотом объяснила она. — Не трогай, Андрюша, я сама.
Квартира ей не понравилась сразу. Прихожая оказалась слишком узкой, обои — чересчур блеклыми, а запах, по её словам, «каким-то не своим». Юлия улыбалась и держала наготове новые тапочки, специально купленные накануне. Наталья Павловна глянула на них так, будто ей предложили надеть что-то оскорбительное.
— Это мне? Синтетика. У меня ноги отекают, мне только натуральный войлок можно. Ну что ж, похожу в носках. Здоровья нет, зато капризничать, видимо, не положено.
За ужином она отодвинула тарелку почти сразу.
— Борщ, значит. Цвет какой-то грязный. Свёклу, наверное, передержала на сковородке. Я ведь, Юлечка, многого не требую, мне бы что-нибудь диетическое. Но тебе, конечно, сложно: работаешь же, у тебя компьютер.
Юлия работала дома переводчицей и всегда сдавала заказы вовремя, однако в этой семье её труд упорно называли «сидением за компьютером». Она посмотрела на мужа. Андрей уткнулся взглядом в тарелку и медленно жевал, всем видом показывая, что умоляет её не начинать.
Позже, когда они остались на кухне одни, он тихо попросил:
— Потерпи, пожалуйста. Ей страшно, она болеет, поэтому и цепляется ко всему. Ты же знаешь маму. Ей правда тяжело.
— Знаю, — ответила Юлия. — Я стараюсь.
И она действительно старалась. Первые дни вставала в шесть утра, варила кашу на воде, которую Наталья Павловна потом называла «клейстером». Возила свекровь по клиникам, потому что у Андрея как раз шёл квартальный отчёт, и домой он возвращался ближе к ночи. Юлия часами сидела в больничных коридорах на жёстких стульях, подавала воду, помогала подняться, подставляла руку. Наталья Павловна выходила из кабинетов с таким выражением лица, будто ей только что зачитали смертный приговор, и шептала:
— Ничего не говорят. Только руками разводят. Значит, дело совсем плохое.
Но самое тяжёлое начиналось уже дома.
По ночам свекровь будила Юлию снова и снова:
— Юлия! Юля, мне нечем дышать! Открой окно. Нет, закрой немедленно, тянет! Принеси воды. Не этой, кипячёной, но остуди. Да не так, глупая ты женщина, я сказала тёплую, а не кипяток!
Слово «глупая» упало в темноту спальни, как что-то холодное и тяжёлое. Юлия стояла босыми ногами на ледяном полу и впервые отчётливо подумала: у любого терпения есть предел. Но Андрей спал без сил, измученный работой и тревогой за мать, и она снова проглотила обиду.
На следующий день Наталья Павловна вошла в её рабочий уголок без стука, провела пальцем по полке и продемонстрировала сероватую пыль на подушечке пальца.
— Вот как ты живёшь. Ни порядка, ни тепла, ни уюта. В доме холодно, Андрей исхудал. Мужчину кормить надо нормально, а не буквы с места на место переставлять. Серая ты, Юля, совсем неприметная. И Наталья Павловна, распаляясь всё сильнее, уже готовилась высказать то, что, как ей казалось, было очевидно с самого начала.