— В заключении сказано, что ты здорова, — произнёс он наконец.
— Да что они там понимают, эти врачи! — резко выкрикнула Наталья Павловна, будто только и ждала повода взорваться. — Сидят в своих кабинетах, в приборы пялятся, а толку никакого! Я же сама чувствую: со мной что-то не так. В груди тяжесть, перед глазами всё плывёт, ноги ватные. Просто им лень разбираться! Написали пару строк — и свободны. Ни одного нормального специалиста, одни недоучки!
Андрей медленно положил лист обратно в папку.
— Ты знала об этом ещё позавчера, — сказал он тихо, но от этого его голос прозвучал жёстче. — Знала, когда вчера сидела с нами за столом. Знала ночью, когда Юлия вставала и носила тебе воду. Ты уже слышала, что ничего страшного нет, но всё равно повторяла, будто тебе осталось совсем немного.
— Я не врала! — Наталья Павловна вцепилась пальцами в край стола. — Мне действительно было плохо!
— Мама, ты прекрасно видела, что я не сплю ночами. Что обзваниваю врачей, ищу, куда ещё тебя отвезти. Ты знала, что Юлия возила тебя по обследованиям, терпела твои капризы, а ты называла её бестолковой и неблагодарной.
Наталья Павловна приоткрыла рот, собираясь возразить, но привычные слова вдруг не нашлись. На её лице впервые мелькнуло что-то растерянное, почти испуганное.
— Я просто хотела, чтобы вы были рядом, — выдавила она уже гораздо тише. — Чтобы сын побыл со мной. Или матери теперь и приехать нельзя?
— Приехать — можно, — ответил Андрей. — Но нельзя строить всё на обмане. И нельзя унижать мою жену.
Он встал. Юлия невольно напряглась: ей показалось, что сейчас начнётся крик, хлопнет дверь, полетят тяжёлые слова. Но Андрей лишь взял телефон, отошёл к креслу в углу кухни и несколько минут молча что-то набирал на экране. Потом поднял глаза.
— Я оформил тебе билет на утренний поезд. Сам отвезу на вокзал.
Наталья Павловна побледнела.
— Ты… родную мать из дома выставляешь? — прошептала она.
— Я везу тебя домой, — спокойно произнёс Андрей. — Туда, где тебе ничего не грозит. Собери вещи вечером, чтобы утром не бегать по квартире.
После этого всё ещё тянулось долго и мучительно. Наталья Павловна то начинала плакать, то срывалась на Юлию, обвиняя её во всех бедах, то хватала сына за рукав и просила не быть жестоким. Через минуту снова переходила на упрёки. Андрей почти не отвечал. Он стоял у окна, повернувшись к ним спиной, и по этой неподвижной спине Юлия понимала: решение принято.
Лишь ближе к полуночи за стеной наконец стало тише. Потом послышались приглушённые шорохи пакетов, скрип молний, щелчки чемоданных замков. Юлия лежала без сна и слушала эти звуки, не испытывая ни радости, ни злорадства. Только усталость — огромную, тяжёлую, накопленную за долгие недели.
На рассвете Андрей вынес в прихожую сумки. Наталья Павловна вышла из комнаты уже в пальто, тёмная, собранная, с плотно поджатыми губами. Трость она держала не в руке, а под мышкой, и двигалась по коридору неожиданно твёрдо, без прежней театральной немощи.
Мимо Юлии свекровь прошла молча, даже не взглянув. Только перед самой дверью остановилась, повернула голову и бросила через плечо:
— Ты ещё обо мне вспомнишь.
— Вспомню, Наталья Павловна, — ровно ответила Юлия. — Счастливого пути.
Дверь захлопнулась. Через несколько секунд ожил лифт, прогудел, унося их вниз, и снова наступила тишина. Юлия стояла посреди квартиры и не сразу решилась пошевелиться. Эта тишина казалась почти невероятной — прозрачной, чистой, как глоток холодной воды после долгой жажды.
Она прошла на кухню, налила воду в чайник, поставила его на плиту. Потом села возле окна и приоткрыла форточку. В комнату потянуло осенней сыростью, запахом мокрого асфальта, прелых листьев и далёкого утреннего холода.
Андрей вернулся только спустя несколько часов. Выглядел он измученным: лицо осунулось, глаза покраснели. Он снял куртку, повесил её на крючок, немного постоял в коридоре, словно собираясь с силами, и вошёл на кухню. Юлия подняла на него глаза, но спрашивать ничего не стала.
— Всю дорогу она молчала, — сказал он глухо. — А уже на перроне вдруг сказала, что давно не чувствовала себя такой никому не нужной. Я чуть не сдался. Почти развернулся. Но всё-таки посадил её в поезд.
Он опустился напротив и накрыл её ладони своими. Пальцы у него были ледяные.
— Прости меня, — произнёс Андрей. — Я ведь видел, как она с тобой разговаривает. Видел, как ей удаётся тебя задеть. И всё равно просил потерпеть. Убеждал себя, что иначе нельзя: она же больна, ей тяжело. А на самом деле ты тащила всё это одна, а я позволял.
— Ты переживал за мать, — тихо сказала Юлия. — Это понятно.
— Переживать — да. Но это не значит разрешать обижать человека, которого любишь. — Он помолчал, потом спросил: — Ты ведь нашла эту выписку не вчера? Давно?
Юлия отвела взгляд к окну.
— Неделю назад.
— Почему сразу мне не показала?
Она несколько секунд молчала, подбирая слова так, чтобы не ранить ещё сильнее.
— Потому что ты бы встал на её сторону. Не специально. Просто начал бы объяснять, что она испугана, что врачи могли ошибиться, что мне показалось. Ты её любишь, Андрей. Это нормально. Мне нужно было, чтобы ты сам увидел бумагу. Своими глазами.
Он кивнул. Потом наклонился и прижался лбом к её рукам. Так они и сидели, не двигаясь, пока чайник на плите не закипел и не начал свистеть, выпуская в кухню белый горячий пар.
К вечеру Юлия открыла окно в комнате, где жила Наталья Павловна, сняла постельное бельё и застелила свежее. Из шкафа она достала мягкие синтетические тапочки, купленные когда-то специально для гостьи, подержала их в руках и убрала в самый дальний ящик.
Потом вернулась к своему столу, включила настольную лампу и открыла недописанный перевод. Буквы больше не расползались перед глазами. Фразы ложились ровно, спокойно, одна за другой, будто всё это время только и ждали, когда в доме снова станет можно дышать.
За стеной, на кухне, Андрей негромко звякал чашками. Он что-то напевал себе под нос — сбивчиво, не попадая в мелодию, но в этом звуке было столько облегчения, что Юлия невольно улыбнулась.
Она положила пальцы на клавиатуру, склонилась к экрану и впервые за долгие недели ясно почувствовала: её дом снова принадлежит ей.