Артём устроился на старом бревне у самой воды и неторопливо обтёсывал ножом кусок дерева. Бревно давно потемнело, поросло мхом и лежало на берегу с прошлой весны, когда его сюда вынесло половодьем. А деревяшка в его руках была странная: то ли корневище, то ли обломанный сук, то ли обычная щепа, каких полно после ветра. Но стоило Артёму взять её, как в мёртвом куске будто начинала проступать жизнь. Лезвие ходило уверенно и легко, срезая тончайшие завитки стружки. Они слетали вниз и ложились на траву, похожие на бледные лепестки невиданных цветов.
От деревни к реке приближалась гурьба мальчишек — человек пять. Заметив Артёма, они сразу загалдели:
— Артёмка-дурак! Артёмка-дурак! Что там опять вырезаешь? Палку из палки делаешь?
Самый шустрый из них, веснушчатый рыжий Никита, поднял с земли небольшой камень и швырнул в Артёма. Камешек скользнул по плечу. Артём медленно поднял глаза и посмотрел на ребят. Он не рассердился, не крикнул, даже бровью не повёл. Только улыбнулся — тихо, чуть рассеянно, словно перед ним стояли не насмешники, а что-то далёкое, доброе и светлое. Потом снова опустил голову и вернулся к своей работе.
Мальчишки ещё немного покричали, но, не добившись ответа, быстро заскучали и умчались дальше.
Артём продолжал строгать.
Ему было сорок три. Жил он один, в стареньком доме на самом краю села, там, где когда-то хозяйничала его мать. Мария Ивановна сначала трудилась дояркой, потом убирала в сельской администрации. Сына она поднимала одна: мужа у неё не было никогда, только Артём. И с детства он казался людям необычным. Говорить начал позднее других, ходить — тоже не сразу. В школе кое-как дошёл до пятого класса, но после четвёртого года обучения всё застопорилось: дроби ему так и не дались. Учительница тогда сказала Марии Ивановне: «Не мучай его, Мария. Учёба — не его дорога. Зато руки у парня редкие, пусть лучше делом занимается».
Так и случилось. Артём помогал всем, кто просил: одним рубил дрова, другим чинил забор, третьим вскапывал огород. Плату брать почти не умел — смущался, отводил глаза. Сельчане расплачивались кто чем: приносили еду, отдавали старую одежду, иногда ставили у порога бутылку молока или десяток яиц. Он не роптал. Да и вообще говорил мало. Если к нему обращались, отвечал коротко, почти всегда одним словом, глядя куда-то в сторону. Взгляд у него был особенный — не глупый и не больной, а словно отсутствующий. Казалось, Артём постоянно видит перед собой нечто такое, чего остальным разглядеть не дано.
Когда Мария Ивановна умерла — это было двадцать три года назад, Артёму тогда исполнилось двадцать, — по селу пошли вздохи: «Как же он теперь? Пропадёт один». Но он не пропал. Остался в материнском доме, сам топил печь, носил воду от колонки, понемногу подрабатывал у людей. И, как прежде, резал дерево.
Он делал это всегда, с самого детства. Мать рассказывала, что первый складной ножик ему подарил кто-то из соседей, когда Артёму было семь лет. С той поры он почти не выпускал нож из рук. В ход шло всё: ветки, корни, обломки досок, речные коряги. Он мог часами сидеть над деревяшкой — на береговом бревне, на крыльце собственного дома, на лавке возле магазина. И каждый раз из-под его ножа появлялось нечто живое.
Никто в селе не понимал, откуда у него такой дар. Он нигде не учился, ни у какого мастера не стоял за спиной, не ходил ни в кружки, ни на занятия. Инструментов у него почти не было: старый перочинный нож да несколько стамесок, сделанных собственноручно. Ни чертежей, ни образцов, ни набросков он не использовал. Просто брал кусок дерева, долго вертел его в ладонях, прищуривался — и начинал резать. А потом, через час, через день или через неделю, из бесформенной коряги возникали птица, зверь, человек, дерево. Такие настоящие, будто сейчас коснёшься — и они дрогнут, вдохнут, повернут голову.
В сарайчике, который Артём называл мастерской, этих работ скопились сотни. Они теснились на грубых самодельных полках, лежали в ящиках, висели под потолком на верёвках. Там были лоси с раскидистыми рогами, медведица с медвежатами, орёл с широко раскрытыми крыльями. Был старик, присевший на завалинку. Была женщина с коромыслом — удивительно похожая на Марию Ивановну. А ещё целые сцены: сельская улица с домиками, заборами и колодцем; речка, по которой плывут лодки с рыбаками; лесная поляна с грибами и ягодами. Всё — вырезанное из дерева. И всё — до крошечной подробности: у лося виднелась каждая шерстинка, у орла — каждое перо, у женщины с коромыслом — тонкие морщинки у глаз и губ.
Если бы кто-нибудь спросил Артёма, зачем он этим занимается, он, скорее всего, не нашёл бы ответа. Не потому, что не хотел объяснять, а потому, что сам не понимал такого вопроса. Зачем? Он просто не мог иначе. Не резать для него было так же невозможно, как не дышать.
Перемены начались в июне.
В село приехала женщина по имени Екатерина Сергеевна. Она была искусствоведом, работала в музее в Киеве. Приехала не по служебным делам, а в отпуск — к своей двоюродной сестре. Сестру звали Ольга, она служила медсестрой в местной амбулатории.
В первый же вечер женщины сидели на веранде и пили чай. Екатерина Сергеевна рассказывала о музейных заботах, о выставках, реставраторах и бесконечных бумагах. Ольга слушала, кивала, а потом вдруг вспомнила:
— А у нас тут, между прочим, тоже свой художник имеется. Артём. Его все Артёмом-дурачком зовут.
— Почему дурачком? — насторожилась Екатерина Сергеевна.
— Да кто его знает… Чудной он. Будто не совсем отсюда. Целыми днями сидит с ножиком и что-то строгает из всяких деревяшек. Мужики посмеиваются, мальчишки камнями швыряются, а он только улыбается. Совсем как ребёнок.
Екатерина Сергеевна заинтересовалась. За двадцать лет музейной работы ей довелось увидеть немало народных умельцев: глиняные свистульки, деревянные игрушки, наивную резьбу и самые разные сельские поделки.