Артём поднял голову и задержал на Никите ровный, долгий взгляд — тот самый, будто направленный не на человека, а куда-то дальше, сквозь него.
— Так ведь ты не по злости, — тихо произнёс он.
— Что? — Никита даже не сразу понял.
— Говорю, не со зла. Ты ещё малой. Не понимаешь. Глупость — она ведь не зло. Она просто глупость, и всё.
Никита застыл с приоткрытым ртом. Он никак не мог разобрать: Артём сейчас смеётся над ним или говорит совершенно серьёзно? Но лицо у Артёма было спокойное, чистое, без тени насмешки.
— Ты… правда на меня не злишься?
— А для чего? — Артём чуть двинул плечом. — От обиды дерево лучше не режется. Только внутри тяжело становится. А у меня внутри не тяжело. Мне некогда тяжёлым быть.
Никита некоторое время молчал, глядя то на него, то на заготовку. Потом неуверенно спросил:
— Можно глянуть, что ты там вырезаешь?
— Гляди, — Артём протянул ему кусок дерева.
Это был волк. Фигурка ещё не была закончена, кое-где торчали грубые срезы, но зверь уже словно дышал. Никита осторожно поворачивал её в пальцах и чувствовал, как внутри у него что-то странно сдвигается. Волк казался живым: настороженный, собранный, будто вот-вот сорвётся с места. Уши прижаты, пасть оскалена, в теле — напряжение перед прыжком.
— Как у тебя выходит? — почти шёпотом спросил Никита.
— Не знаю, — ответил Артём. — Само получается.
Никита постоял ещё немного. Потом бережно вернул волка на бревно рядом с Артёмом и ушёл. Дома мать сразу спросила:
— Ну как?
— Извинился, — буркнул он.
— А он что?
— А он не понял, за что.
Мать долго ничего не отвечала. Стояла у окна и смотрела на улицу, словно там могла найти нужные слова. Наконец сказала:
— Вот видишь, сынок. Ты его задевал, а он будто и не заметил. Потому что он выше всего этого. Выше, понимаешь?
Никита не понимал. Но на всякий случай кивнул.
Спустя неделю к Артёму наведался участковый.
Дмитрий Павлович был человеком простым и в селе служил уже лет десять. Он знал здесь каждого — кто с кем поругался, кто выпил лишнего, у кого корова отвязалась. Артёма он тоже знал давно: не раз разгонял мальчишек, которые дразнили его вслед, а пару раз приходилось приструнивать и взрослых. Некоторые, особенно после чарки, любили поиздеваться над тихим парнем. Больше всех этим грешил тракторист Роман Звягин: мог подойти, вырвать у Артёма деревяшку из рук и зашвырнуть её в реку. Артём не ругался, не бросался в драку. Просто разворачивался, шёл домой, находил другой кусок дерева и снова принимался за работу.
Теперь Роман Звягин стоял на крыльце Артёмова дома рядом с Дмитрием Павловичем. Вид у тракториста был такой, будто его привели на суд.
— Ну, говори, — негромко подтолкнул его участковый. — Ты ведь сам хотел прийти.
Роман переминался, мял в руках шапку, никак не решаясь поднять глаза.
— Артём, — наконец выдавил он. — Ты уж… прости меня. Я же не знал.
Артём сидел на ступеньке и строгал новую заготовку.
— Чего не знал? — спросил он без укора.
— Ну… что ты такой. Что у тебя дар. Что ты, выходит, художник. Я думал, ты просто… ерундой маешься.
— Я и маюсь, — спокойно сказал Артём. — Просто так. Для себя. При чём здесь музей?
Роман растерялся окончательно. Он ожидал, что Артём начнёт вспоминать старое, укорять, обижаться, и тогда можно будет привычно сказать: «Ну извини, с кем не бывает». Но Артём не обижался. И от этого Роману становилось неловко ещё сильнее.
— Послушай, — попытался он зайти иначе, — ты правда на меня зла не держишь?
— А что такое зло? — спросил Артём.
Роман открыл рот, но ответа сразу не нашёл.
— Ну… это когда человеку плохо делают.
Артём отложил нож, посмотрел на него прямо и серьёзно.
— Зачем делать человеку плохо? Дереву ведь плохо не делают. Ему помогают раскрыться. С человеком, наверное, тоже так надо.
Роман смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал себя не сильным мужиком, а последним дураком. Дмитрий Павлович стоял рядом, чуть усмехаясь в усы.
— Ладно, — глухо сказал Роман. — Пойду я. Ты это… если понадобится что — дров нарубить, огород вскопать, ещё чего — скажи. Я помогу.
— Спасибо, — ответил Артём. — Только мне ничего не нужно. У меня всё есть.
Когда они отошли от двора, Роман не выдержал и спросил участкового:
— Дмитрий Павлович, он что, святой какой-то?
— Не знаю, — ответил тот после паузы. — Может, и святой. А может, просто умнее нас с тобой. Только мы пока этого не поняли.
А потом к Артёму пришли женщины.
Их было четверо — те самые, что годами сидели на лавочке возле магазина и перемывали ему кости. «Артёмка-дурачок», «блаженный», «что с него взять» — такие слова слетали у них с языка легко, будто ничего не значили. Пришли они не по одной, а всей компанией: вместе, видно, было не так стыдно. В руках несли гостинцы — банку сметаны, десяток яиц, капустный пирог и домашнее варенье.
Артём вышел на стук, увидел эту странную делегацию и удивлённо замер.
— Здравствуй, Артём, — первой заговорила самая бойкая, тётя Светлана. — Мы к тебе пришли. Поговорить надо.
— О чём? — спросил он.
— Да вот… — она сбилась, поискала глазами поддержки у остальных. — Прощения попросить хотим.
— За что? — Артём уже в третий раз за месяц произнёс этот вопрос с таким искренним недоумением, что женщинам стало ещё более не по себе.
— За всё, — сказала тётя Светлана. — За то, что дураком тебя называли. За смешки. За то, что жалели, будто ты несчастный, а ты вон какой оказался… На весь район теперь про тебя говорят.
— А-а, — протянул Артём. — Так это же не обидно.
— Как это не обидно?! — всплеснула руками тётя Ирина. — Мы же тебя унижали!
— А я не унижался, — просто ответил Артём. — Униженным человек становится, когда сам себя ниже ставит. А я не ставил. Я жил. И дерево резал. А то, что вы говорили, — это ваше. Не моё.
Женщины переглянулись. Им было трудно это принять. Они привыкли к другой жизни: где за обиду отвечают обидой, за колкое слово — ещё более колким, за сплетню — новой сплетней. А перед ними стоял человек, будто живший по совсем иным законам, в мире, где для зла просто не находилось места, а оставались только самые простые и честные вещи.