Дерево, острое лезвие в руке и спокойствие вокруг.
— Ты уж не держи на нас зла, глупых старух, — тихо произнесла самая старшая из них, баба Лидия. — Мы ведь и правда ничего не соображали.
— Я и не злился, — спокойно ответил Артём. — Злиться трудно. От этого внутри тяжесть. А мне без неё хорошо.
Он перевёл взгляд на принесённые угощения: банку варенья, пирог, густую сметану.
— Спасибо вам. Раз уж пришли — чаю хотите?
Они, конечно, хотели. И вскоре сидели за столом на кухне у Артёма, в его стареньком доме, где не было ничего лишнего: чисто, скромно, тепло, и всюду стоял тонкий запах свежей древесины. На подоконнике теснились маленькие фигурки — те самые, что не попали в музейную коллекцию. По стенам были развешаны пучки высушенных трав. В углу ровно постукивали старые часы.
Женщины пили горячий чай и исподтишка разглядывали хозяина. Он сидел напротив — тихий, ровный, будто освещённый изнутри, и улыбался куда-то мимо них, в свои мысли. И неожиданно каждой из них стало неловко: пришли они вроде бы просить прощения у деревенского чудака, а оказалось — будто пришли поклониться человеку, который понял про жизнь больше, чем они все вместе.
Осенью в село приехал журналист из киевской газеты. Он собирался подготовить большой материал: о необыкновенном даре Артёма, о народном творчестве, о человеке-самородке, которого долго никто не замечал.
— Артём, — спросил он, устроившись с блокнотом, — вы помните, как над вами смеялись в детстве? Как обзывали, дразнили?
Артём немного помолчал, словно прислушался к чему-то давнему.
— Помню, — ответил он.
— И что вы тогда испытывали?
— Ничего.
— Совсем ничего? — удивился корреспондент.
— А что я должен был испытывать? — Артём посмотрел на него спокойно. — Они же детьми были. Не понимали. И взрослые тоже не понимали. А я понимал одно: я другой. Но другой — это не значит хуже. И не значит лучше. Просто не такой, как они.
Журналист быстро записал его слова, потом задал новый вопрос:
— А если бы люди так и не пришли извиняться, вам было бы обидно?
— Нет, — сказал Артём. — Зачем обижаться? Они не виноваты. Они просто не разглядели.
— Чего именно?
— Меня, — ответил он после короткой паузы. — Они видели дурачка. А меня самого — нет. Только я не дурачок. Я Артём. Резчик.
Корреспондент уехал, а эта простая фраза осталась жить отдельно. Её напечатали в газете, потом повторили в радиопередаче, а позже люди стали передавать её друг другу: «Я Артём. Резчик». И всякий, кто слышал эти слова, невольно задерживал на них мысль. Что во мне видят другие? И что я сам замечаю в людях рядом? Может, тоже не человека, а ярлык, прозвище, привычную маску, за которой легко не увидеть живую душу?
Минул год. У Артёма появилась настоящая мастерская — маленькая, зато тёплая, с большими окнами и хорошим светом. Помогли её устроить сотрудники музея: привезли крепкий верстак, инструменты, удобную лампу, полки для заготовок. Артём радовался, хотя по нему это почти невозможно было заметить. Он всё так же негромко улыбался, всё так же, когда выдавался погожий день, сидел на бревне у реки и смотрел на воду.
И всё-таки многое вокруг стало другим.
Теперь, когда Артём проходил по улице, с ним здоровались. Уже не отворачивались, не прыснули со смеху за спиной, не шептались вслед, а говорили обычное человеческое «здравствуйте». Тётя Светлана приносила ему молоко. Роман Звягин помог подлатать крышу у сарая. А Никита — тот самый рыжий Никита, что когда-то смеялся громче других, — стал приходить по субботам и просить, чтобы Артём научил его резьбе.
Артём не отказывал. Он вообще редко кому отказывал, если видел, что человек пришёл не с пустым любопытством.
— Это сложно? — спросил однажды Никита, когда у него треснула уже третья заготовка подряд.
— Нет, — ответил Артём, не поднимая голоса. — Сложно — это когда не режешь.
— Не понял, — нахмурился Никита. — Как это?
— Когда не режешь, внутри всё собирается. Тяжёлое. Лишнее. А начнёшь резать — оно выходит. И легче делается.
Никита задумался. Не все слова Артёма укладывались у него в голове, но смысл он чувствовал — не умом, а чем-то глубже. В этих простых объяснениях было что-то важное: не копить злость, не носить годами обиды, не тратить силы на пустое. Делай своё дело. Не предавай себя. И живи так, чтобы внутри не темнело.
Однажды, в самом конце лета, когда вечер уже опускался на село и воздух становился прохладным, у дома Артёма появилась неожиданная гостья. Екатерина Сергеевна приехала без предупреждения. Вид у неё был взволнованный, почти праздничный.
— Артём, — сказала она прямо с порога, едва поздоровавшись. — Пришло письмо. Из Киева. Ваши работы хотят показать в большой галерее. Вы понимаете, что это означает?
Артём сидел на крыльце и аккуратно снимал тонкую стружку с деревянной заготовки. Он поднял голову и посмотрел на Екатерину Сергеевну своим спокойным, немного отстранённым взглядом.
— Нет, — признался он. — Не понимаю.
— Это одна из известных и очень серьёзных галерей страны! — почти рассмеялась она от волнения. — Понимаете? Известная. Важная. Там выставляют далеко не каждого.
— А-а, — протянул Артём и снова посмотрел на дерево. — Ну, пусть берут. У меня ещё будет.
Екатерина Сергеевна не выдержала и засмеялась. За это время она уже привыкла: Артёма невозможно ошеломить ни похвалой, ни славой, ни громкими словами.
— Знаете, Артём, — сказала она, опускаясь рядом с ним на ступеньку крыльца, — я за свою жизнь встречала многих мастеров. Были среди них талантливые, знаменитые, обеспеченные, признанные. Но такого свободного человека, как вы, я, пожалуй, не видела. Они всё время кому-то что-то доказывали: критикам, зрителям, коллегам, самим себе. А вы просто живёте. Просто делаете то, что любите. И вам почти всё равно, признают вас или нет. Это редкость. Настоящий дар.
Артём долго ничего не отвечал. Только стружка тонкой лентой падала к его ногам. Потом он произнёс:
— А разве бывает дар важнее?
— Важнее чего? — не сразу поняла она.
— Жить. Просто жить. Так, чтобы душа не болела.
Екатерина Сергеевна не нашла, что сказать. Они сидели рядом на крыльце и смотрели, как над рекой одна за другой загораются первые звёзды. Молчание между ними было не пустым, не неловким, а глубоким и тёплым. И ей вдруг показалось, что в этом вечернем молчании больше правды и мудрости, чем во всех статьях об искусстве, которые она когда-либо читала.
Выставка в Киеве всё-таки состоялась. На открытие Артёма приглашали, уговаривали приехать, но он отказался.
— Зачем? — сказал он. — Дерево здесь. Нож здесь. А там будут на меня смотреть. Не хочу.
Екатерина Сергеевна спорить не стала. Теперь она уже понимала: этот человек не упрямится и не строит из себя особенного. Он действительно живёт по собственным внутренним законам. И в этих законах не было ни гордыни, ни страха, ни желания понравиться. Было что-то глубже и прочнее.
Артём просто знал, кто он такой. И этого ему было вполне достаточно.