— Это что у нас тут творится? — Андрей спросил негромко, но так, что даже собаки возле крыльца разом присели и поджали уши. — Что за псарню ты устроила, Наталья? Я домой вернулся или в грязный зверинец?
Наталья побелела еще сильнее. Пальцы ее дрожали, на старой кофте темнели пятна от собачьей каши, а губы никак не могли сложиться в слова.
А ведь всю дорогу Андрей представлял себе совсем другое возвращение. Полгода в Сумах на вахте пропахли для него дизелем, промерзшим железом и едким соленым потом. Ему шел сорок третий год. Мужчина он был крепкий, коренастый, надежный — из тех, о ком в селе говорят: в землю корнями ушел, никакой техникой не сдвинешь. Работал бригадиром на буровом растворе, по двенадцать часов держал смену на морозе, когда пальцы немели даже в рукавицах, и не жаловался ни на спину, ни на суставы.
Все эти длинные месяцы его грела одна картина: конец ноября, родной дом, тяжелая дубовая дверь пятистенка, тепло изнутри и знакомые запахи — топленое молоко, грузди с луком на сковороде, сухая полынь, которую Наталья каждую осень раскладывала на печи. Он возвращался не с пустыми руками: после всех выплат, премий и вахтовых надбавок набралось почти четыреста тысяч гривен. Андрей уже прикидывал, как перекроет крышу темно-вишневым металлопрофилем, купит мотоблок с прицепом, а главное — отвезет наконец Наталью в Киев, в хороший диагностический центр.
Пятнадцать лет они прожили вместе. Наталья была женщиной красивой, мягкой, негромкой. Только одна беда, словно жук-древоточец сухую балку, точила их дом изнутри: детей Бог им так и не дал. Десять лет назад надежда было появилась, но на седьмом месяце все оборвалось. В районной больнице ее еле спасли, и пожилой врач тогда сказал Андрею устало и жестко: мол, радуйся, что жену живой вытащили, а о детях лучше больше не думайте.
После тех слов Андрей неделю пил так, будто хотел выжечь из себя горе. Потом бросил раз и навсегда. Наталью не оставил, ни разу не попрекнул, грубого слова не сказал. Но пустота в их большом четырехкомнатном доме никуда не делась. Она стояла по углам гулкая, тяжелая, такая, что ночами от тишины закладывало уши.
Автобус из райцентра высадил его у поворота к селу около полудня. Настоящий снег еще не лег, только земля покрылась серой ледяной коркой, а со стороны реки тянуло мокрым холодом. Андрей перекинул через плечо тяжелый вахтовый баул и пошел по знакомой улице. Сердце билось почти по-молодому: соскучился. Последние два месяца Наталья звонила редко, говорила впопыхах, будто все время боялась, что ее застанут врасплох. Голос у нее был глухой, виноватый. Она повторяла одно и то же: устала по хозяйству, спина болит, ты работай спокойно, не тревожься.
Когда Андрей свернул в свой переулок, ноги у него сами приросли к мерзлой земле.
У забора, который он перед отъездом собственноручно выровнял и покрасил охрой, торчала перекошенная фанерка. На ней синей краской, неровными буквами, было выведено: «Приют “Надежда”. Прием звонков с 9 до 18».
— Что за черт… — пробормотал он, не веря глазам.
И тут за воротами поднялся такой многоголосый лай, что казалось, во двор согнали всех окрестных псов. Гулко ревел крупный кобель, тонко тявкали щенки, мелкие шавки заходились визгом на самой высокой ноте.
Андрей толкнул калитку.
То, что открылось перед ним, в один миг разнесло вдребезги все его мечты о теплом доме, бане и жареных грибах. Весь двор, который он оставлял чистым и ровным, где стоял верстак и аккуратными рядами лежали березовые поленья, теперь был изрезан сеткой-рабицей, перегорожен старыми поддонами, ящиками и какими-то шаткими загородками. Повсюду носились собаки. Десять? Пятнадцать? Да нет, все двадцать. Рыжие, черные, пятнистые, лохматые и гладкие. У одного на передней лапе болтался грязный бинт. Другой, трехногий, ковылял боком. Тощий ушастый щенок метнулся Андрею прямо под ноги и размазал по его вахтовым джинсам мокрую глину.
Во дворе больше не пахло ни смолой, ни баней, ни сухими дровами. В нос ударили псина, вареная требуха и дешевая перловка.
Дверь дома скрипнула, и на крыльцо выскочила Наталья. На ней была старая Андреева кофта, вытянутая на локтях, бесформенная юбка и стоптанные чуни. Лицо осунулось, побледнело, под глазами легли темные круги. От ужаса она вытянулась, будто увидела не мужа, а беду. В руках у нее было закопченное ведро с собачьей кашей.
— Андрей?.. — выдохнула она почти беззвучно. Ведро глухо стукнулось о ступени, густая овсянка расплескалась по доскам. — Ты же… ты ведь только двадцатого должен был…
Андрей медленно поставил сумку на промерзшую землю. Пальцы сами сжались в кулаки так сильно, что на рукавах куртки жалобно треснули швы. Жаркая волна ударила ему в лицо. Он смотрел на двор, на собак, на крыльцо, на жену — и не мог узнать собственного дома.
— Андрей, подожди… Я тебе все объясню, только не кричи, пожалуйста. Они и так всего боятся, они все пуганые.