Андрей будто и не расслышал ее. Шагнул через расползшуюся по полу кашу, даже не взглянув вниз, и молча прошел в избу.
В доме запах стоял такой же тяжелый — влажная шерсть, лекарства, кислая собачья духота. В сенях, прямо на вымытых досках, были расстелены какие-то тряпки, старые одеяла и рваные половики. На них жались друг к другу еще три пса: слепой от старости спаниель и две маленькие дворняжки, такие худые и дрожащие, будто их только что вытащили из ледяной воды. А на кухне, где раньше стоял самовар и лежала чистая скатерть, теперь громоздились коробки с ветеринарными лекарствами, ампулы, шприцы, мотки бинтов и огромная кастрюля, доверху набитая потрохами.
Андрей медленно подошел к серванту. Там, за стеклянной дверцей, всегда стояла жестяная банка из-под индийского чая. Перед отъездом он сам положил туда сто тысяч гривен — на хозяйство, на дрова, на теплицу, которую давно собирались обновить, на уголь к холодам.
Он снял крышку.
Внутри было пусто.
На самом дне одиноко лежала смятая купюра в двадцать гривен.
Андрей повернулся к Наталье, которая остановилась у порога кухни. Лицо его стало неподвижным, а взгляд — темным, тяжелым, будто налитым свинцом.
— Где деньги?
Наталья ухватилась рукой за дверной косяк, опустила голову и заплакала почти беззвучно.
— На операцию ушли… Дружку, тому овчару с пилорамы, лапу собирали в райцентре, на спицы ставили… Машину нанимала, наркоз дорогой… Потом прививки всем… стерилизация…
— Дружку?! — рявкнул Андрей так, что на полке тонко звякнули чашки. — Ты совсем разум потеряла?! Я полгода на заработках в Сумах спину ломал! В холоде, в грязи, с железом этим проклятым возился, чтобы ты потом дворовых кобелей за сотню тысяч гривен лечила?! Ты хоть слово мне сказала? Спросила меня? Это мой дом или приют для помоечных шавок? Завтра же, слышишь? Завтра с утра найму трактор с прицепом, сгружу туда всю эту стаю и вывезу куда подальше, хоть за сорок километров! А станешь мешать — участкового приведу, пусть официально закроет эту богадельню по санитарии!
Наталья подняла на него мокрые глаза. И вдруг Андрей не увидел в них того испуганного, привычного бабьего смирения, к которому привык за годы. В этих глазах было другое — глухая, бездонная боль, почти звериная, отчаянная.
— Только попробуй, Андрей… Только пальцем их тронь. Я сама под колеса твоего трактора лягу вместе с ними. Думаешь, я от радости их сюда тащила? Думаешь, мне сладко за ними грязь выгребать и ночами не спать?
Она резким движением сорвала с головы платок, бросила его на стол, потом опустилась на колени возле сундука и зашлась сухим, страшным кашлем, будто изнутри ее рвало на части.
Андрей стоял посреди кухни, тяжело, со свистом дыша. Ярость ходила в нем волнами и требовала выхода: перевернуть стол, вышвырнуть лекарства за окно, выгнать всех этих визжащих дворняг пинками во двор. Но в сорванном голосе жены было что-то такое, от чего у него будто обожгло грудь. Наталья никогда так с ним не говорила. За пятнадцать лет она даже голоса на него по-настоящему не повысила.
Он медленно сел на табурет, стащил с себя куртку и кинул ее на спинку стула.
— Рассказывай, — глухо сказал он. — Всё. С самого начала.
Наталья осталась сидеть на полу. Обхватила руками острые колени, сжалась, словно ей стало холодно, и заговорила так тихо, будто голос шел не из груди, а из темного погреба.
— Ты в мае уехал… А в июне у Веры, у соседки нашей, дочка третьего родила. Все село на крестины пошло. Музыка, гармонь, смех… Я стояла за забором, Андрей. Смотрела, как Вера этот сверток с ленточкой на руках несет, и думала: Господи, за что мне такое? Почему у меня внутри пусто? Чем я хуже? Дом есть, муж работящий, не пьет, не бьет… А в избе — как на кладбище. Ни детских шагов, ни смеха, ни крика. Такая тишина, что от нее выть хочется.
Она провела рукавом по щекам, размазывая слезы.
— Я тогда к реке пошла. Топиться, Андрей. Вот тебе крест, дошла до обрыва у старой мельницы. Встала над омутом, смотрю вниз… Уже и шаг сделать хотела. А тут слышу — кто-то пищит под корягой. Тоненько так, жалобно. Спустилась я, а там мешок завязанный. Его в воду бросили, только течением к берегу прибило. Развязала — внутри четверо щенков слепых. Трое уже захлебнулись, а один еще живой. Весь мокрый, холодный, носом мне в ладонь ткнулся и палец сосать начал…
Андрей не шелохнулся. Его руки лежали на коленях тяжелыми, неподвижными, будто чужими.
— Я его за пазуху сунула и домой побежала. Феном грела, из пипетки козьим молоком поила, всю ночь над ним сидела. Выжил. Я Малышом назвала. И знаешь, Андрей… впервые за десять лет мне ночью стало не так страшно. Он рядом сопит, теплый, дышит, живой… Потом на пилораме суку лесовозом сбило, семь щенят на бетоне замерзали. Мужики мимо ходили, смеялись только. Я их в подол собрала и сюда принесла. Потом Дружка этого покалеченного привезли: хозяин умер, а наследники его вилами со двора выгнали… Я ведь не искала их, Андрей. Они сами ко мне приходили, потому что на всем белом свете они оказались никому не нужны.