— Дачу я оформила на младшего, а ухаживать за мной потом будешь ты, — с довольной уверенностью объявила мама.
Галина Сергеевна сказала это так буднично и спокойно, будто решала, кому положить последний ломтик яблочного пирога во время воскресного чаепития.
Пирог, между прочим, пекла я. Чай тоже был мой — привезла из недавней рабочей поездки. И скатерть на столе лежала та самая, которую я подарила маме на Восьмое марта.
Я сидела напротив нее на маленькой, тесноватой, но по-своему теплой кухне и ощущала, как внутри поднимается тяжелая волна злости. Не резкой, не внезапной — давней, густой, настоянной на многолетней обиде.
Меня зовут Марина. Мне тридцать восемь. Я руковожу отделом в большой компании, вместе с мужем выплачиваю ипотеку за двухкомнатную квартиру и с ранней юности знаю простое правило: если сама о себе не позаботишься, никто не позаботится.
И еще у меня есть младший брат. Дмитрий. Хотя для мамы он всегда был и остается Димочкой.
Дмитрию тридцать два. В документах он взрослый мужчина, а в реальности — бесконечно ищущий себя мальчик, который годами пребывает в состоянии вдохновенного творческого становления.
За свою жизнь он успел бросить два вуза, немного поработать баристой, открыть вейп-шоп, который быстро прогорел, причем деньги на этот «перспективный проект» мама брала в кредит. Потом он решил стать тревел-блогером, но энтузиазм закончился ровно тогда, когда иссякли чужие накопления.
Любое его начинание завершалось одинаково. Дмитрий возвращался в мамину квартиру, где все было готово: еда в холодильнике, чистое белье, оплаченная коммуналка. Он спал до полудня, потом тяжело вздыхал и рассуждал о жестоком, корыстном мире, который почему-то никак не желает разглядеть его уникальный талант.
А мама его жалела. Всегда.
— Ты пойми, Мариночка, он же мужчина, ему труднее устроиться. Он очень тонко чувствует жизнь, у него нежная душа, — повторяла она каждый раз, когда я пыталась напомнить о здравом смысле.
Судя по всему, моя душа была не нежной, а бронированной. Примерно как корпус танка.
В нашей семье от меня не ждали слабости, сомнений или усталости. От меня ждали помощи. Денежной, бытовой, моральной — какой угодно, лишь бы вовремя.
Это я оплачивала маме поездки в санаторий. Я покупала новый холодильник, когда старый окончательно сдался. Я возила ее по врачам в свои редкие выходные, переносила встречи, отпрашивалась с работы, сидела в очередях.
Но главной больной темой у нас всегда оставалась дача.
Для мамы это был не просто участок где-то в шестидесяти километрах от города. Нет, она называла его «местом силы» и «семейным гнездом». Двенадцать соток земли, старый деревянный дом, в котором еще дед когда-то что-то мастерил, яблони, грядки, сарай, вечные хлопоты.
Правда заключалась в том, что последние десять лет это «родовое гнездо» держалось исключительно на моих деньгах и на руках моего мужа, Сергея.
Когда потекла крыша, Дмитрий как раз уехал на какой-то фестиваль медитаций в Яремчу. Кровлю в итоге перекрывали мы с Сергеем: нашли бригаду, договорились, заплатили из денег, которые откладывали на отпуск.
Когда сгнил забор и на участок начали забегать бродячие собаки, у Дмитрия внезапно «прихватило спину». Новый забор Сергей ставил вместе со своим братом под обжигающим июльским солнцем, пока мама ходила вокруг и причитала, что столбы стоят чуть-чуть не так.
Теплицу из поликарбоната покупала я. Дрова на зиму заказывала я. Чернозем, удобрения, пленку, рассаду, инструменты — все это тоже привозила я.
С мая по сентябрь почти все выходные проходили у меня на грядках. Я стояла, согнувшись, в той самой позе дачника, после которой вечером невозможно разогнуть спину, потому что маме обязательно нужны были свои огурцы. Магазинные овощи, по ее словам, были «одна сплошная химия».
А что в это время делал Дмитрий?
Он появлялся на даче дважды за лето. И обязательно не один.
Приезжал с друзьями, они жарили шашлыки — мясо, конечно, заранее заказывала я, — пили пиво, до рассвета орали песни под гитару, оставляли после себя гору немытой посуды, пакеты с мусором и липкий стол. Потом садились в машину и уезжали, даже не оглянувшись.
Мама смотрела на это с умилением.
— Димочке нужно бывать на природе. Он в городе так устает со своими стартапами, — говорила она, словно речь шла о человеке, который сутками разгружает вагоны.
Я злилась. Срывалась. Спорила с Сергеем, который уже давно убеждал меня перестать финансировать этот семейный аттракцион под названием «спасем Димочку». Но я все равно продолжала тянуть. Ради мамы. Мне очень хотелось оставаться хорошей дочерью.
И вот теперь мы сидели на кухне.
Я приехала помочь маме разобрать антресоли, а заодно привезла два тяжелых пакета с продуктами на неделю. Молоко, крупы, творог, курица, фрукты, лекарства, которые она просила купить по дороге.
Мама разлила свежий чай, подвинула ко мне блюдце с пирогом и произнесла ту самую фразу, после которой у меня будто что-то щелкнуло внутри.
— Дачу я переписала на младшего. А досматривать меня будешь ты.
Сказала она это с таким каменным спокойствием, с такой непоколебимой верой в собственную правоту, что я несколько секунд просто молчала. Слова будто застряли где-то в горле.
— Прости, что? — наконец переспросила я и осторожно поставила чашку обратно на стол, чтобы не пролить кипяток. Пальцы дрогнули, и фарфор тихо звякнул о блюдце.
— А что тебя удивляет? — Галина Сергеевна поправила очки и посмотрела на меня ясным, совершенно невозмутимым взглядом. — Я все взвесила, Мариночка. Дмитрию сейчас нелегко. Ему нужна опора, какой-то свой угол, надежная база под ногами.
— База? — медленно повторила я. — Ты сейчас говоришь о даче, которую десять лет содержу я?
— Ой, только не начинай считать каждую копейку, — раздраженно махнула рукой мама. — Вырастила на свою голову бухгалтера. Ты у нас девочка пробивная, цепкая, успешная.