Заодно она умоляла выслать деньги на рабочих: нужно было срочно откачивать воду, разбирать намокшие покрытия и сушить дом, пока всё окончательно не пошло плесенью.
— Мам, вызывайте аварийную службу, ищите нормальную бригаду, договаривайтесь с мастерами, — сказала я ровно, хотя внутри всё болезненно сжалось. — У Сергея работа расписана по часам. Он не поедет устранять последствия пьянки друзей твоего сына.
Дмитрий, конечно, с этой бедой не справился. Он вообще не стал особо разбираться. Захлопнул разбухшую от влаги дверь, бросил что-то вроде: «Да высохнет само», — и укатил обратно в город.
Само, разумеется, ничего не высохло. В гостиной доски вздыбились волнами, по углам поползла сырость, а в доме появился тяжёлый, затхлый запах мокрого дерева и плесени. Мама поехала туда одна, пыталась отмывать, проветривать, таскать какие-то тряпки и вёдра. В итоге сорвала спину и слегла с радикулитом.
И вот тогда настал тот самый момент правды. Тот самый «уход», о котором она так уверенно рассуждала у меня на кухне.
Дмитрий, оставшись наедине с матерью, которая не могла подняться с кровати и стонала от боли, выдержал ровно двое суток. Ему пришлось бегать в аптеку, греть бульон, приносить воду, подавать судно, потому что мама даже встать нормально не могла.
На третий день он набрал меня с незнакомого номера.
— Марина, забирай её к себе или нанимай сиделку, — почти визжал он в трубку. — Я так не могу! У меня своя жизнь, понимаешь? Я не обязан сидеть в этой вони и слушать её стоны! Я молодой мужик, а не санитарка!
— А как же сыновний долг, Дмитрий? — спросила я с холодной усмешкой. — Мама же оформила дачу на тебя. Вот и заботься. Отрабатывай подарок.
— Да подавись ты этой дачей! — сорвался он. — Там теперь ремонта тысяч на двести гривен! Ещё налоги, взносы, соседи достали: трава, видите ли, по пояс! Я её продаю!
После этих слов связь оборвалась.
А я осталась стоять посреди комнаты с телефоном в руке и никак не могла осознать услышанное.
Продаёт. Он собирался продать дом, который когда-то строил наш дед. Дом, который я много лет вытаскивала из разрухи своими руками, деньгами и нервами.
В тот же вечер позвонила мама. Она рыдала так, что я с трудом разбирала отдельные фразы.
Оказалось, Дмитрий не просто пригрозил продажей. Он уже нашёл покупателей. Какие-то ловкие перекупщики согласились забрать участок вместе с подтопленным домом почти за бесценок, не требуя ни ремонта, ни документов на улучшения. А вырученные деньги Дмитрий, как выяснилось, собирался вложить в криптовалюту.
— Мариночка, доченька… — всхлипывала Галина Сергеевна. — Спаси дом… Выкупи у него, умоляю. Он же отдаёт всё за копейки! Это же наша память, наше место… Как же так вышло? Я ведь для него старалась… А он меня бросил, сиделку требует… Марина, прости меня, старую дуру.
Слушать её было почти физически больно. На мгновение во мне шевельнулась та прежняя Марина — удобная, безотказная, готовая бросить всё и снова спасать чужие решения. Хотелось сорваться, снять наши накопления, швырнуть деньги Дмитрию в лицо и забрать этот дом обратно.
Но я посмотрела на Сергея.
На его усталое лицо после длинного рабочего дня. На наши старые обои в двухкомнатной квартире, которые мы годами собирались заменить и всё откладывали, потому что деньги снова уходили то на мамину теплицу, то на забор, то на трубы, то на очередную «срочную» дачную проблему.
И в этот момент я ясно поняла: если сейчас снова всё потащу на себе, я предам уже не только себя. Я предам свою собственную семью.
— Мам, — я медленно вдохнула, чтобы голос не дрогнул. — Я не стану выкупать то, что и так годами содержалось за мой счёт. Это было твоё решение. Ты выбрала Дмитрия. Ты поверила в него, а не в меня. Теперь тебе придётся принять последствия.
— Марина… ты не можешь так со мной… — почти беззвучно сказала она.
— Я могу оплатить хорошую сиделку на неделю, — ответила я. — Она будет приходить, делать уколы, готовить, помогать тебе встать. Это всё, что я сейчас готова сделать. Остальное решай со своим сыном сама.
Дмитрий дачу всё-таки продал. За смешную сумму. Никакого богатства на криптовалюте он, естественно, не получил: его просто развели мошенники через интернет.
Когда он остался и без участка, и без денег, то устроил матери чудовищный скандал. Кричал, что она «мало ему дала», что из-за неё он упустил шанс, что нормальные матери помогают детям иначе. Потом собрал вещи и перебрался к очередной жалостливой подруге, которая, видимо, ещё не успела понять, с кем связалась.
Галина Сергеевна осталась одна в своей квартире.
С тех пор минул год.
Мы общаемся. Я не вычеркнула маму из своей жизни: всё-таки я не чудовище, и она остаётся моей матерью. Я звоню ей по праздникам, мы с Сергеем раз в месяц завозим продукты, я оплачиваю коммунальные счета. Самое необходимое — да.
Но прежней близости больше нет. Между нами будто выросла прозрачная, но непробиваемая стена. Мама заметно осунулась, постарела, стала тише. В её взгляде теперь часто мелькает тоска и горькое понимание собственной ошибки. Она больше ни разу не заговорила о том, как «Дмитрию тяжело», и больше не упрекала меня в недостаточной помощи.
Она поняла, что потеряла не просто дачу.
Она потеряла дочь, которая когда-то любила её без условий и была готова ради неё перевернуть мир.
А я наконец начала жить своей жизнью.
Мы с Сергеем досрочно погасили приличную часть ипотеки. Сделали ремонт, который столько лет откладывали. Съездили на море — впервые за пять лет не на грядки с тяпками, а на настоящий песчаный пляж, где можно просто лежать, слушать волны и ни за что не чувствовать себя виноватой.
Иногда, когда мы едем по трассе и я вижу поворот к нашему старому дачному кооперативу, сердце всё ещё болезненно сжимается. Я вспоминаю сосновый запах, скрип крыльца, старую кухню и тот самый яблочный пирог.
Но потом я сильнее нажимаю на газ и еду дальше.
В свою новую, спокойную, нормальную жизнь — туда, где любовь не надо заслуживать переводами на банковскую карту.