Так что теперь главным утешением, надеждой, опорой и, заодно, кошельком для тебя становится законный хозяин твоей недвижимости. Дмитрий. Доброй ночи, Галина Сергеевна.
Я вышла на лестничную площадку.
— Марина! Сейчас же вернись! Ты не имеешь права! Да как тебе не стыдно?! Что люди подумают? Какой позор! Что я соседям скажу?! — мать кричала мне вслед уже почти сорванным голосом.
— Скажешь, что Дима наконец-то нашел себе дело по душе, — произнесла я, нажимая кнопку лифта. — Будет работать твоей персональной сиделкой и главным инвестором.
Створки лифта сомкнулись, и ее крики остались по ту сторону металла.
На улице я остановилась у подъезда и вдохнула вечерний прохладный воздух так глубоко, будто до этого несколько часов не могла дышать. Меня трясло от выброса адреналина. В глазах стояли злые, горячие слезы, но я не позволяла им сорваться.
Тридцать восемь лет я была удобной дочерью. Тридцать восемь лет тащила на себе чужие проблемы, молча соглашалась, проглатывала обиды и боялась сказать лишнее слово. А в тот вечер впервые за всю жизнь я сбросила с себя этот непосильный груз.
Правда, тогда, идя к машине, я еще не представляла, какой кошмар устроят мне самые близкие люди в ближайшие месяцы. И не догадывалась, на что способен мой «временно неработающий» брат, когда до него дойдет простая вещь: подаренная дача — это не только шашлыки, друзья и красивые фотографии по выходным. Это еще налоги, охрана, счета, уборка снега, бесконечные поломки и вполне настоящие расходы.
Тот вечер оказался лишь первым выстрелом в нашей большой семейной войне. И, как выяснилось позже, милосердия в ней никто проявлять не собирался.
До дома я ехала будто в тумане. В голове снова и снова всплывали мамины фразы, ее крики, перекошенное от возмущения лицо. Но сквозь весь этот шум пробивалось другое чувство — странное, почти забытое, пугающе легкое. Свобода.
Когда я вошла в нашу с Сергеем квартиру, муж сразу понял: случилось что-то серьезное. Я молча сняла обувь, прошла на кухню, налила полный стакан воды и выпила его одним глотком.
— Марина? Ты белая как стена. С мамой что-то произошло? — Сергей отодвинул ноутбук и напряженно посмотрел на меня.
Я села напротив и без прикрас пересказала ему весь разговор. От фразы о дарственной на Дмитрия до того момента, как за мной закрылись двери лифта.
Я ожидала чего угодно. Что Сергей начнет меня утешать. Или, наоборот, скажет, что я перегнула палку. Но он вдруг улыбнулся, встал, подошел ко мне и крепко прижал к себе.
— Наконец-то, — тихо сказал он мне в волосы. — Я уже думал, что этот день никогда не наступит. Ты все сделала правильно, Марин. Главное теперь — не отступай.
А отступить, признаться, хотелось ужасно.
Первые две недели Галина Сергеевна изображала ледяное молчание. Это был ее проверенный прием еще с моего детства. Она могла неделями не разговаривать, ожидая, что я сама приползу с повинной, буду просить прощения и, как обычно, положу перед ней пухлый конверт с деньгами.
Но на этот раз я не звонила. Мне было тяжело. Непривычно. Иногда рука сама тянулась к телефону — спросить, как давление, не болит ли сердце, есть ли продукты. Но Сергей мягко, без грубости, забирал у меня мобильный.
— У нее есть любимый сын и владелец прекрасной недвижимости, — напоминал он. — Вот пусть он и несет ей тонометр.
Первой сдалась мама.
Звонок раздался в субботу утром, почти через месяц после нашего скандала. Приближался май, начинался дачный сезон.
— Марина, здравствуй, — голос у матери был сухой, нарочито официальный. — Я звоню по конкретному вопросу.
— Слушаю тебя, мама.
— Нужно внести целевой платеж в садовое товарищество: дорогу ремонтируют, охрану оплачивают. Еще пришел земельный налог. И за электричество за зиму набежал долг. Дмитрий, видимо, с приятелями включал обогреватели, когда они туда на шашлыки ездили. В общей сложности выходит тринадцать тысяч шестьсот гривен. Переведи мне на карту, я сама потом председателю отдам.
Я невесело усмехнулась. Ни вопроса о том, как я живу. Ни попытки извиниться за тот вечер. Просто очередное требование: дай денег на имущество, которое мне больше не принадлежит и никогда не будет принадлежать.
— Мам, я правильно поняла? — спросила я спокойно. — Ты хочешь, чтобы я оплатила долги и налоги за недвижимость Дмитрия?
— Марина, не начинай свои спектакли! — тут же сорвалась она. — У Димы сейчас сложный период! Его проект требует вложений, у мальчика каждая гривна на счету! А дача — это вообще-то семейное!
— Нет, мама. По документам это собственность исключительно твоего мальчика. Пусть мальчик идет разгружать товар, устраивается курьером, продает свой дорогой телефон — вариантов масса. Я больше не вложу туда ни одной гривны.
Я отключила вызов, не дав ей продолжить. Телефон еще минут десять надрывался на столе, а потом пришло сообщение от брата: «Ну ты и гадина, Маринка. Мать до слез довела из-за каких-то копеек».
Я молча заблокировала номер Дмитрия. И, как ни странно, мне стало еще немного легче.
Настоящее испытание для Галины Сергеевны началось в середине июня.
Раньше весь дачный быт держался на мне и Сергее. Мы открывали сезон, вымывали дом после зимы, проветривали комнаты, запускали насосную станцию, проверяли трубы, косили траву, чинили то, что успело сломаться за холодные месяцы.
В этом году Дмитрий решил открыть сезон самостоятельно. Разумеется, не один, а с очередной шумной компанией любителей выпить и повеселиться.
После застолья они забыли выключить насос. Старый вентиль, который Сергей как раз собирался заменить весной, не выдержал. Его сорвало, и водой залило не только половину участка, но и первый этаж дома.
Мама позвонила мне в полной истерике. Она рыдала в трубку и повторяла одно: нужно срочно прислать Сергея.