К тому же есть ещё срок давности — три года. Всё, что вы ставили раньше, те же окна, уже за этой чертой. По коммунальным платежам логика такая же: вы с дочерью жили в квартире, пользовались водой, светом, отоплением, значит, оплачивали фактически своё проживание.
— Но я там зарегистрирована.
— Регистрация не делает вас владелицей. Это лишь подтверждение права пользоваться жильём. При смене собственника новый хозяин может обратиться в суд, чтобы признать вас утратившей право проживания и снять с регистрации. Скорее всего, иск удовлетворят. Обычно это занимает полгода, иногда восемь месяцев. С несовершеннолетней дочерью суд может дать отсрочку, если вам действительно некуда идти, но итог всё равно не изменится.
Я сидела молча.
Он посмотрел на меня уже не как юрист, а просто как человек:
— Хотите совет не из кодекса?
— Хочу.
— Не отдавайте год жизни и сорок тысяч гривен за то, чтобы потом получить тот же ответ, только на бумаге с печатью. Эти деньги лучше потратьте на себя.
На улице и правда стояла жара — тридцать четыре, как и обещал прогноз. Возле подъезда, как всегда, сидели бабушки.
И именно там меня накрыло. Не истерикой, не рыданиями. Нет. Во мне поднялась злость — спокойная, ледяная, ровная. Мне сорок три года, а у меня нет вообще ничего. Ни квадратного метра. Ни документа. Ни даже угла, который можно назвать своим. Двадцать лет я тащила на себе эту квартиру, этот быт, эти платежи, эти ремонты, а в ответ получила: «Ты как-нибудь выкрутишься».
Ладно, мама. Выкручусь.
Поздно вечером я подошла к ней на кухне. Говорила негромко: я была уверена, что Полина уже спит.
— Ты в апреле оформила дарственную на квартиру на Даниила.
Сначала на её лице появилось выражение полного непонимания: мол, о чём это ты вообще. Потом — подозрение:
— Кто тебе наговорил? Галина?
А потом она устало махнула рукой:
— Да, подарила. И правильно сделала. Мужику надо иметь своё. А ты всё равно бы…
— Что — всё равно бы?
— Устроилась бы! — И она вдруг обиделась. По-настоящему. На меня. Представляете? — Марина, ну что ты как маленькая. Тебе для родного брата жалко? Ты всю жизнь считаешь, кто сколько дал, кто сколько вложил, у тебя всё вечно по тетрадочкам! Мать тебя растила, нянчила, а ты теперь квадратные метры считаешь!
— Я двадцать лет платила коммуналку.
— Так ты здесь жила!
— Даниил тоже здесь жил. Он платил?
— У Даниила не было чем!
— А у меня, мам, было чем? Ты вообще знаешь, сколько я получаю?
— Ты сильная, — произнесла она.
И это прозвучало так, будто разговор окончен, решение принято, а жалоба отклонена.
Я вышла в коридор и увидела: дверь в комнату Полины приоткрыта на ширину ладони. В темноте светился экран телефона.
Через эту стену слышно всё. Я сама двадцать лет слушала, как бабушка кашляет по ночам.
Утром Полина пришла на кухню, налила себе чай и села за стол. Она у меня тонкая, высокая, почти всегда в огромной толстовке с капюшоном. Может молчать три дня подряд, а потом сказать одну фразу — и после неё хоть садись на пол и плачь.
— Мам, я могу перейти в другую школу. Если понадобится. Мне нормально.
Я в этот момент резала хлеб. И целую минуту не поворачивалась, потому что лицо у меня было такое, что ребёнку его видеть не стоило.
Полина училась в двадцать шестой с первого класса. Там были Даша, Лиза, любимая физика у Светланы Николаевны, девятый класс и ДПА впереди.
— Никуда ты не переходишь.
— Мам, только не начинай придумывать. Если снимать квартиру, надо искать дешевле. А дешевле точно не здесь. Я на OLX смотрела. У нас однушки от восьми тысяч восьмисот, а на Полтавском массиве есть за шесть тысяч восемьсот.
Она смотрела. Мой ребёнок ночью сидел на OLX и считал мои деньги.
Я вытерла руки полотенцем и села напротив неё.
— Полина, послушай меня внимательно. Ты никуда не переводишься. Мы остаёмся в этом районе. А я… я открою своё дело.
— Какое?
— Пока не знаю. Но своё.
Она посмотрела на меня не детским, а каким-то очень взрослым взглядом и коротко сказала:
— Ну ладно.
О деньгах от крёстной я вспомнила только на третий день.
Моя крёстная, тётя Лариса, умерла в феврале. Она была бабушкиной подругой, из детдомовских, упрямая до невозможности. Всё своё тепло почему-то отдавала мне: то носки свяжет, то пирог принесёт, то скажет: «Мариночка, ну купи ты себе платье, сколько можно в брюках ходить». После неё мне остался вклад — примерно сто шестьдесят одна тысяча гривен.
Когда мама узнала, сразу выдала:
— Ну вот и хорошо. Даниилу как раз на первое время пригодится.
Тогда я промолчала. Деньги не трогала. Они просто лежали, а я старалась о них не вспоминать, потому что всякий раз перед глазами вставали её руки.
Теперь пришлось вспомнить. Сто шестьдесят тысяч — это не квартира. В Днепре на такие деньги даже первый взнос толком не собрать. Это полгода аренды — и всё.
А потом я вспомнила очередь.
В соседнем доме раньше был пункт выдачи заказов. Весной он закрылся: хозяйка уехала к дочери в Луцк. И теперь жильцы пяти домов ходили через дорогу, за светофор, в подвальчик, где всегда толпа, где за стойкой сидела девочка в наушниках, для которой ты как будто не существуешь, а примерочная представляла собой простыню, натянутую на верёвку.
Как-то я простояла там двадцать пять минут за кроссовками Полины и слушала, как женщина впереди ругается:
— Поставьте второго сотрудника! У меня суп дома на плите!
И в тот момент я вдруг подумала: быстро, спокойно и по-человечески обслуживать раздражённых людей — да я этим восемь лет по восемь часов в день занимаюсь.
Подходящее помещение было одно. Первый этаж в доме напротив, бывшее ателье «Силуэт»: двадцать четыре квадрата, отдельный вход, витринное окно. Хозяйкой была Диана Сергеевна.
Та самая Диана Сергеевна, с которой мама не здоровалась уже двадцать лет.
Ссора у них началась ещё в двухтысячных. Диана Сергеевна затопила нашу ванную, мама отсудила у неё три тысячи двести гривен. Потом Диана Сергеевна подала встречный иск из-за трубы. Затем они ругались из-за общего тамбура. Потом мама писала жалобы в управляющую компанию, а Диана Сергеевна — на маму. Так и жили: двадцать лет мимо друг друга, как мимо пустого места. Мама называла её не иначе как «та, из сорок первой».
Я шла к ней и мысленно проговаривала речь. Но речь не понадобилась.
Диана Сергеевна открыла дверь — маленькая, в домашнем халате, с безупречной химической завивкой, хотя ей было уже за семьдесят, — и сразу сказала:
— Марина? Про помещение пришла?
— Про помещение.
— Мне за него четырнадцать тысяч предлагают, — сказала она без вступлений. — Из барбершопа звонили, готовы брать. Ты сколько сможешь платить?
— Семь тысяч двести, — ответила я и внутренне умерла от собственной наглости.
Она долго на меня смотрела.
— Восемь. Первый месяц не беру совсем, пока будешь красить и приводить всё в порядок. Платёж — пятого числа. Не «Диана Сергеевна, я в среду», не «после зарплаты», а пятого. Согласна?
Я кивнула. А потом всё-таки не выдержала:
— Диана Сергеевна, почему? Вы же с мамой…
Она усмехнулась, присела на пуфик в прихожей и сказала:
— Марина, я твою мать тридцать пять лет знаю. Я на вас из окна смотрела. Видела, как ты в десять лет тащила брата в коляске на пятый этаж, потому что лифт не работал, а твоя мать в это время с Надеждой на лавочке сидела. Видела, как ты возвращалась с работы с пакетами, а твой Даниил стоял во дворе, и она ему бутерброды выносила. Твоей матери я не верю ни в чём. А тебе поверю. Иди, будем договор составлять.
Я вышла от неё и ещё минуты три стояла в подъезде. Потому что человек, которого у нас дома считали врагом, за одну минуту сказал мне то, чего родная мать не сказала за сорок три года: «Я видела, как ты тащила».
Потом началось настоящее безумие. Июль, август, духота. Ночами я валиком красила стены, днём сидела на работе в гарнитуре и повторяла: «Здравствуйте, чем я могу вам помочь», а в перерывах между звонками считала расходы в тетради.
Тетрадь, кстати, была та самая — из-за которой мама меня постоянно подкалывала. Сорок восемь листов в клетку и калькулятор в телефоне.
Стеллажи я нашла подержанные, у мужчины, который закрывал склад: семь тысяч двести гривен за всё. Отдельной строкой я записала доставку — ещё две тысячи гривен за «Газель» с грузчиками.