Я догадалась, зачем они пришли, ещё до того, как кто-то из них открыл рот. Это было видно по их плечам.
— Полина, подмени меня на выдаче, пожалуйста. Мам, Даниил, пройдёмте со мной.
В подсобке у нас помещались стол, электрочайник, календарь на стене и один-единственный стул. Второй я вынесла из зала.
Даниил заговорил сразу, нарочито бодро, как будто пришёл не просить, а обсуждать обычную рабочую мелочь:
— Марин, в общем, ситуация такая. Временная просадка по деньгам. Поставщик подвёл, там люди конкретно кинули, но я всё закрою. Мне сейчас надо забрать партию со склада, иначе всё накроется.
— Сумма?
— Если по-хорошему — сто шестьдесят тысяч грн. Но хотя бы восемьдесят. На три месяца, максимум.
— Квартиру продаёте?
Он замолчал. Мама опустила глаза в пол.
— Продаём, — наконец сказал Даниил. — Покупатель уже есть, дают миллион шестьсот шестьдесят тысяч грн. Можно было бы вытянуть миллион восемьсот сорок, но времени нет. Там уже штрафы капают, уже пишут про торги. Закроем залог, я раздам частные долги, а маме комнату взял. На Левобережном. Восемнадцать метров. Нормальная, с ремонтом.
— Восемнадцать метров, — медленно повторила я.
— А что делать? — Он дёрнул плечом. — Зато долгов не будет.
Я перевела взгляд на маму. Она сидела на принесённом из зала стуле, в моём маленьком пункте выдачи, держа сумку на коленях обеими руками. Ей было шестьдесят восемь.
И тут она произнесла — негромко, но так, чтобы я не могла сделать вид, будто не услышала:
— Марина… прости меня. Мне работа нужна.
— Что?
— Работа. — Она подняла на меня глаза. — Пенсия девять тысяч четыреста грн. За комнату платить, коммуналка, лекарства. Одни таблетки от давления — шестьсот грн, а у меня их три разных. Я в аптеку заходила, но там молодых берут. А у тебя здесь коробки, накладные… Я аккуратная, Марина. Я двадцать шесть лет на заводе в отделе просидела, с бумагами умею работать, не путаюсь. Хоть на полставки. Я быстро разберусь.
Из зала доносился писк сканера, и Полина повторяла кому-то: «Проверьте, пожалуйста, примерочная свободна».
Я молчала. Честно — я ждала этого момента полгода. Даже не ждала, он мне снился. У меня была припасена фраза, очень ровная, очень правильная: «Ты же сильная, мам, ты справишься». Особенно эта.
Но я её не сказала.
— Мам, ответь мне только на одно. Ты понимаешь, что тогда сделала?
Она сильнее сжала ремешок сумки. Даниил попытался вмешаться:
— Мам, ну давай не сейчас…
— Помолчи, — сказала она ему.
Ему. При мне. Впервые в жизни.
Потом повернулась ко мне и добавила:
— Понимаю. Я тогда поступила неправильно.
Я вышла в зал. Мне нужна была хотя бы минута воздуха. И не при них.
Когда вернулась, сказала уже спокойно:
— Даниил, денег я тебе не дам. Ни сто шестьдесят тысяч грн, ни восемьдесят, ни восемь. Я на тебя не злюсь. Но я тебе не банк. И не мама.
— Ты серьёзно? Я тебе брат вообще-то…
— Серьёзно. И послушай: у тебя есть руки и голова. На складе под Полтавой людей набирают, пятнадцать тысяч двести грн, объявление прямо на заборе висит. Хочешь — отправлю номер.
— Я не грузчик.
— Я тоже не была предпринимателем.
Он вышел так, что дверь хлопнула. На улице ещё что-то бросил в пустоту, но из-за очереди я уже не разобрала.
А маме я сказала:
— Приходи в понедельник к десяти. Полставки — четыре часа, с четырёх до восьми, самый наплыв. Девять тысяч шестьсот грн, официально, с трудовой. Первые две недели стоишь рядом со мной и смотришь.
Мама часто-часто закивала.
— И три условия, мам. — Я загнула палец. — Первое: здесь я руководитель, а не дочь. Если я говорю: «Тамара Павловна, займитесь возвратами», ты идёшь на возвраты. Не объясняешь мне, что тебе виднее.
— Хорошо.
— Второе: с людьми разговариваем мягко. Со всеми. Даже с той женщиной, которая заказала тридцать вещей и вернёт все тридцать. Даже если она испортит нам вечер.
— Я умею, Марина.
— Третье. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Про Даниила на работе не говорим. Ни со мной, ни с покупателями, ни с Полиной. У него своя жизнь. У нас — смена.
Мама немного помолчала.
— Поняла, — сказала она. И почти шёпотом добавила: — Жёсткая ты стала.
— Нет, мам. Я просто перестала быть бесплатной.
В понедельник она пришла в девять сорок. За двадцать минут до начала. В блузке, с аккуратно уложенными волосами и маленьким пакетом в руках — принесла пирожки «девочкам». Девочки — это я и Полина.
Работает она, кстати, хорошо. Правда хорошо. Коробки у неё стоят по ячейкам ровно, как по линейке. Покупателей она запоминает с первого-второго раза:
— Ой, а вы у нас плед брали. Ну как, тёплый оказался?
Только один раз случилось.
Была очередь, женщина начала громко возмущаться, что всё слишком медленно, и мама вдруг сказала на весь зал:
— А вы знаете, что хозяйка здесь — моя дочь? Она это место с нуля подняла. Совсем одна. С ребёнком, без квартиры, без помощи. Я ей тогда не помогла. Я тогда очень неправильно поступила. А она смогла. Сама.
В помещении стало тихо. Человек десять стояло, не меньше.
Женщина растерянно сказала:
— Ну… молодец.
— Молодец, — согласилась мама.
И пошла дальше разносить коробки.
Я потом ещё полдня носила это внутри себя. Понимаете, я ведь не квартиру двадцать лет ждала. Я ждала, что она скажет именно это. Один раз. Вслух. При чужих людях. И вот она сказала — метров у меня от этого не прибавилось, стены не выросли, но в груди всё равно стало горячо.
Полина сдала ДПА на четыре пятёрки, а физику — лучше всех в параллели. Светлана Николаевна сама мне звонила. Осенью у Полины десятый класс, в своей двадцать шестой. Говорит, что хочет в политех.
Ипотеку мне одобрили в июне. С третьей попытки. Первые два банка отказали, а третий посмотрел справку с работы, выписку по счёту ФОП за десять месяцев и первый взнос — триста шестьдесят тысяч грн. Из них шесть тысяч четыреста были остатком ларисиных денег, всё остальное я собрала сама за десять месяцев. За это время я не купила себе ничего, кроме зимних сапог.
Однокомнатная квартира на улице Липинского. Тридцать один метр, четвёртый этаж, окна во двор, где растут липы. Стоимость — миллион двести сорок тысяч грн. Кредит — восемьсот восемьдесят тысяч. Платёж — пятнадцать тысяч девятьсот грн. Ставка такая, что первые годы в график лучше вообще не заглядывать.
Я заглянула.
И всё равно подписала.
Из банка я уволилась через неделю после сделки. Сняла наушники, сказала: «Спасибо, было интересно», — и с тех пор ни разу не произнесла по скрипту: «Чем я могу вам помочь?»
Ключи мне отдали в июле. В том самом июле — ровно через год после варенья.
Мы с Полиной приехали в пустую квартиру, встали посреди комнаты, и она спросила:
— Мам, а здесь можно гвоздь забить?
— Можно.
— И спрашивать ни у кого не надо?
— Некого, — ответила я.
Она вытащила из рюкзака молоток. Представляете, правда привезла с собой, а я даже не заметила. Забила гвоздь над окном — криво, только с третьей попытки — и повесила на него календарь с котами, который ей мама подарила на Новый год.
Даниил устроился в такси. Иногда пишет: «Марин, привет, как дела?» И я уже знаю: ещё через два сообщения появится просьба. Отвечаю: «Нормально, Даниил. У тебя как?» У него временные трудности. У него вся жизнь временная.
Диане Сергеевне я плачу пятого числа. Всегда. В декабре сама подняла ей до девяти тысяч двухсот грн, потому что было стыдно. Она сказала: «И заходи как-нибудь чаю попить. Мне поговорить не с кем».
Сейчас присматриваю второй пункт на Левобережном. Между прочим, рядом с мамиными восемнадцатью метрами. Она пока об этом не знает.
А в кармане моего фартука теперь две связки ключей. От пункта и от дома. Они звенят всю дорогу — пятнадцать минут пешком. И все эти пятнадцать минут я иду молча и слушаю.