Прилавок мы мастерили сами: Полина вместе со своим приятелем Евгением возились с вагонкой до позднего вечера, и саморезы у них заканчивались два раза подряд. Потом пошли техника и касса: компьютер, сканер, принтер для наклеек, кассовый аппарат — всё вместе потянуло на двадцать девять тысяч шестьсот гривен. Самый обычный кондиционер обошёлся в двенадцать тысяч восемьсот, но без него было никак: летом помещение превращалось бы в парилку. Вывеска — ещё семь тысяч шестьсот. А дальше мелочи, которые только на бумаге кажутся мелочами: камеры, подключение интернета, электрика, линолеум, краска, большие зеркала, плечики, стойки, стул в примерочную.
У входа я поставила маленький диванчик, купленный за тысячу двести гривен на сайте объявлений. Поставила упрямо, потому что никак не могла забыть ту женщину, у которой на плите остывал суп. Ещё были регистрация предпринимательства, банковский счёт, электронная подпись, договор с маркетплейсом, пакеты, скотч, термолента.
В тетради итоговая сумма вышла безжалостная: сто двадцать семь тысяч двести гривен. Тридцать три тысячи шестьсот я отложила отдельно и запретила себе к ним прикасаться — это был запас на месяцы, когда всё пойдёт не так.
Расчёт у меня был простой. За выдачу платили немного, зарабатывать можно было только на потоке. В среднем получалось около четырнадцати гривен с одного заказа. Аренда — восемь тысяч, коммунальные — две тысячи четыреста, налоги, интернет, расходники. В сумме набегало примерно тринадцать тысяч шестьсот гривен в месяц. Значит, тысяча выдач — это просто выйти в ноль. Не заработать, не вздохнуть свободно, а всего лишь не провалиться. Всё, что сверху, уже могло стать моим.
Срок я поставила себе жёсткий — первое сентября. После этой даты деньги на съёмное жильё начинали таять слишком быстро, а вместе с ними подступала паника.
Мама повторяла одно и то же, как заведённая:
— Прогоришь. Ты же в бизнесе ничего не понимаешь. Вот Даниил — другое дело, у него голова на такое работает.
— Мам, у Даниила шесть раз всё развалилось.
— Потому что люди подвели! — отрезала она.
Квартиру я нашла неподалёку. Улица Гагарина, однокомнатная, девять тысяч двести гривен в месяц, окна во двор, ремонт такой, будто его последний раз видели в девяносто восьмом. Хозяйку звали Анна Геннадиевна, кошек она не разрешала категорически. Зато согласилась оформить нам временную регистрацию на год: Полине она была нужна для школы и поликлиники. До школы пешком — пятнадцать минут.
Переезд назначили на двадцать восьмое августа.
И ровно в этот же день в старую квартиру вселился Даниил. Приехал на такси: загорелый, в свежей футболке, с двумя чемоданами и телевизором.
— О, Марина! — обрадовался он так, будто встретил меня где-нибудь на набережной у моря. — Слушай, ты очень вовремя. Поддержи снизу, а? Я один его не протащу, широкий, зараза, в поворот не входит.
Я стояла с коробкой, в которую были сложены Полинины учебники и мои кастрюли. Вся мокрая, в футболке с пятном от краски. Внизу ждали грузчики, по квартире было расставлено тридцать четыре коробки. Двадцать лет жизни, упакованные в картон.
— Даниил.
— А?
— Ты сейчас правда просишь меня помочь занести телевизор в квартиру, из которой я в эту минуту съезжаю?
Он не сразу понял. Совсем не сразу. Я видела, как у него на лице медленно складывается мысль. Секунд через пять он не смутился, а обиделся:
— Да что ты сразу начинаешь? Я же по-семейному попросил. Мам, ты слышала?
Мама выглянула на лестничную площадку:
— Марина, ну помоги брату. Тебе что, трудно? Руки отвалятся?
Я вдруг рассмеялась. Просто стояла посреди подъезда с коробкой и смеялась, а грузчик Вадим смотрел на меня с явным беспокойством.
— Не отвалятся, — сказала я наконец. — Они просто заняты.
И понесла коробку вниз. Полина прошла мимо Даниила с рюкзаком за плечами, даже не посмотрела на него и произнесла куда-то в воздух:
— Дядя Даниил, в интернете полно видео: «как занести телевизор одному». Очень полезные.
Пункт я открыла четвёртого сентября.
В первый день было сорок один заказ. Пятьсот семьдесят две гривны.
Вечером я опустилась на тот самый диванчик за тысячу двести, оглядела зал, где ещё держался запах краски, посмотрела на стеллажи, на которых сиротливо стояло полтора десятка коробок, и записала в тетрадь: «04.09 — 41 / 572».
И не расстроилась. Вообще ни на секунду. Потому что сорок один человек в первый день, когда о тебе никто не знает, — это не провал. Это сорок один человек.
Седьмого сентября было уже шестьдесят три заказа. Двенадцатого — восемьдесят. К концу месяца мы вышли на сто десять выдач в день. Полина после уроков приходила ко мне и садилась разбирать возвраты, потому что возвраты — самое нудное из всего, что только можно придумать. Между клиентами она делала домашку.
Что такого особенного я придумала? Да ничего. Просто восемь лет работы на звонках научили меня главному: человеку нужно, чтобы его обслужили быстро и не разговаривали с ним так, будто он шкаф.
Поэтому у меня всегда стоял чайник и были одноразовые стаканчики. Поэтому бабушки заходили за посылками, а потом ещё минут десять рассказывали новости. Поэтому в примерочной висел нормальный крючок, стояло зеркало в полный рост и горел приличный свет, а не голая лампочка на проводе. Поэтому, если кто-то влетал в 21:58, я не говорила: «Мы уже закрываемся», а выдавала заказ. Поэтому вскоре я знала половину дома в лицо:
— Наталья Петровна, у вас сегодня три посылки, одна тяжёлая, я сейчас к двери поднесу.
В отзывах потом писали: «Пункт с человеческим отношением». И мне это нравилось даже больше, чем выручка.
Хотя деньги тоже наконец появились. В октябре я вышла в ноль. В ноябре набралось четыре тысячи двести выдач, и я впервые заплатила зарплату самой себе — восемнадцать тысяч гривен. Сидела вечером на кухне, смотрела на эту цифру и плакала. Потому что это были мои деньги. Не мамины, не Данииловы, не занятые у кого-то. Они выросли из тёти Ларисиной суммы, моей тетради в клетку и бессонных ночей.
Из банка я увольняться не стала. Нарочно. Попросила ночные и ранние смены, поставила ноутбук в подсобке и продолжала работать. Мне нужна была справка о доходах: ни один банк не даст ипотеку предпринимателю, который существует четыре месяца, зато наёмного работника с восьмилетним стажем хотя бы рассмотрят. Спала я тогда часов по пять. Зато впервые считала не то, сколько мне не хватает, а сколько ещё осталось собрать.
Мама пришла в пункт в ноябре. Первый раз. И не одна — привела Надежду, ту самую соседку со скамейки.
Они встали в очередь, перед ними было человек шесть, и мама громко, на весь зал, объявила:
— А что, это моя дочь, между прочим! Бизнесвумен! Своё дело открыла. Всё сама, я ей сразу сказала: ты у меня самостоятельная, я вмешиваться не буду!
Надежда охала, люди в очереди вежливо улыбались.
Я выдала маме её заказ — плед с котиками за триста шестьдесят гривен.
— Мам, распакуйте и проверьте.
— Да что там проверять. Марина, а у Даниила новая задумка! Он тоже хочет такой пункт открыть, в Полтаве. Ты ему объясни, как всё устроено, документы покажи, договор этот свой дай посмотреть.
— Пусть придёт и сам спросит.
— Ой, ну ты как всегда, — устало вздохнула мама и пошла хвастаться дальше.
Даниил так и не пришёл. Ему было не до меня: он оформил кредит под залог квартиры. Той самой трёшки в Ленинском районе, которая теперь принадлежала ему. Шестьсот тысяч гривен на «оптовое направление по автозапчастям».
Узнала я об этом от Галины. Потому что Галина всегда всё узнаёт.
— Марина, ты сядь.
— Уже сижу.
— Он квартиру заложил. Банк потребовал, чтобы все зарегистрированные подписали обязательство сняться с учёта. Тётя Валентина подписала. Ещё и гордая ходит: «Даниил с размахом взялся».
— Галь, ты ей объяснила, что бывает, когда этот размах не взлетает?
— Объясняла! Она сказала: «Ты не понимаешь, у мужчины должна быть цель».
Мы с Полиной снялись с регистрации в январе. Заявление я подписала сама. Юрист говорил, что можно тянуть время: суд, отсрочка, процедуры. Но я не хотела тянуть. Не хотела однажды получить повестку от собственного брата.
А в феврале, в субботу, около четырёх часов дня, в мой пункт вошли двое.
Я как раз сканировала коробки. Очередь тянулась до улицы — без преувеличения, прямо до улицы, потому что была суббота и, кажется, весь дом одновременно решил заказать себе всё на свете. Полина стояла на выдаче в куртке: дверь не закрывалась ни на минуту, холод тянуло внутрь постоянной струёй.
Я подняла голову и увидела маму с Даниилом.
Он был уже без своего отпускного загара — серый, небритый, в какой-то куртке не по погоде. Мама стояла рядом в старом пальто, которому было лет десять, с сумкой на сгибе локтя. Они не встали в очередь, а прижались сбоку, и мама оглядывалась так, будто случайно попала в чужое учреждение.