Риелтор задержалась после него совсем ненадолго. Она уже держалась подчеркнуто служебно и спросила, может ли в дальнейшем по всем вопросам, связанным с квартирой, обращаться исключительно ко мне. Я кивнула, продиктовала ей свой номер телефона. Она записала, сухо поблагодарила и тоже ушла, бросив короткое извинение куда-то в пространство — даже не мне лично, а просто потому, что ситуация вышла неловкой.
Так мы с Андреем остались одни. На пороге моей квартиры. Дверь была всё ещё приоткрыта, в подъезде пахло холодом и пылью, а мои запасные ключи по-прежнему лежали у него в кармане куртки.
— Можно было не устраивать этот спектакль при посторонних, — произнёс он наконец, подняв на меня взгляд.
— Спектакль начался не со мной, — ответила я. — Это ты привёл к моей двери покупателя и риелтора в день развода. Это ты взял задаток за две недели до заявления, которое мы даже ещё не успели подать.
Он отвёл глаза.
— Мне срочно понадобились деньги.
— На что именно?
Андрей несколько секунд молчал. Смотрел не на меня, а куда-то в сторону лестничного окна, за которым уже густели сумерки.
— Я внёс предоплату за помещение. Под новую точку. Ещё в марте. Думал, что закрою всё деньгами от продажи, когда мы оформим документы.
Вот, значит, как всё выглядело, если раскладывать события в обратном порядке. Сначала появилось помещение, которое он объективно не мог себе позволить. Потом — идея развестись «быстро и без лишних разговоров». Следом — задаток от покупателя под его уверенное обещание, что «жена согласна». И только в самом конце в этой схеме возникла я: мои десять минут в приёмной у нотариуса, которых он, очевидно, вообще не закладывал ни в один свой расчёт.
Теперь разбираться и с предоплаченным помещением, и с невозвращённым задатком ему предстояло самому. Без моей квартиры в роли страховки. А ведь, похоже, именно такой запасной вариант он держал в голове все эти два года — даже тогда, когда я была уверена, что мы просто спорим из-за очередной его бизнес-идеи.
Я протянула ладонь.
— Ключи.
Он сжал связку в кулаке чуть дольше, чем требовалось. Будто эти несколько секунд могли что-то исправить или вернуть. Потом всё-таки разжал пальцы и положил ключи мне на ладонь.
Четыре ключа на брелоке. На том самом, который я когда-то подарила ему на день рождения, потому что мне показался забавным маленький металлический домик.
— Теперь довольна? — спросил он глухо.
— Нет, — сказала я. — Просто я больше не хочу жить вот так.
На следующий день я вызвала мастера и заменила личинку в замке. Стоя у двери уже с новой связкой ключей, я написала короткое письмо в агентство. Указала, что единственным собственником являюсь я, доверенность отозвана, а любые показы, переговоры и объявления без моего отдельного письменного согласия не имеют силы.
Ответ пришёл на следующий день. Извинились вежливо, но формально. Сообщили, что изменения внесены в базу, а риелтор по этому объекту больше не будет контактировать с Андреем.
Спустя месяц мы встретились ещё один раз — уже в кабинете юриста. Нужно было закрыть оставшиеся формальности по разводу: какие-то мелкие совместные счета и бумаги, которые и без того давно существовали отдельно от нас.
Про помещение Андрей не сказал ни слова. Про задаток покупателю тоже. Видимо, разбирался сам. И, судя по всему, не слишком успешно: позже мама случайно пересеклась с его матерью на дне рождения общей знакомой и потом осторожно обмолвилась, что у Андрея Павловича сейчас «не самый простой период с делами».
А я в тот вечер, после встречи с юристом, вернулась домой, поставила сумку с документами у порога — эта привычка почему-то осталась у меня с того самого дня. Потом прошла на кухню, к тому столу, где когда-то лежал недописанный договор с агентством, включила чайник и впервые за долгое время подумала не о том, что едва не потеряла.
Я думала о другом: как хорошо, что тогда успела всего на десять минут раньше, чем вообще должна была обо всём этом задуматься.