— Всё вам какие-то чужеземные порошки да травки нужны, без них, видимо, уже и суп сварить нельзя.
Я в такие минуты только крепче стискивала зубы и молчала. Потому что прекрасно знала: Валентина Сергеевна к плите подходила разве что бросить в кипяток магазинные пельмени или наскоро пожарить яйца. На этом её кулинарный опыт, по большому счёту, заканчивался. Но спорить с ней было бесполезно. В её представлении она была чуть ли не хранительницей великих семейных рецептов. И так же свято она была уверена, что сын принадлежит ей целиком и навсегда.
После кухни начинался обход квартиры. Она медленно проходила по комнатам, будто инспектор, и обязательно находила, к чему придраться. Проведёт пальцем по полке, поднимет его перед моим лицом и торжествующе заявит:
— Пыль. Мариночка, ты просто сухой тряпкой елозишь, а надо всё с паром проходить. Я в молодости сама весь дом вылизывала, а вы сейчас только и умеете, что деньги на уборщиц выбрасывать. Баре нашлись.
При этом у неё дома, в старой панельке, окна могли не мыться годами. На верхних шкафах лежал такой слой пыли, что там хоть картошку сажай. А плита на кухне была покрыта застарелым жиром так, что его, кажется, только ножом и можно было отдирать. Но стоило ей переступить порог нашей квартиры — и она мгновенно превращалась в поборницу стерильности. Самое неприятное было даже не это. Она ни разу, ни единого раза за всё время не взяла тряпку и не помогла хоть чем-то. Только ходила, смотрела, вздыхала и раздавала указания.
Отдельной темой были мои траты и мой внешний вид. Я неплохо зарабатываю. Мне нравится ухаживать за собой, покупать нормальную косметику, хорошие кремы, одежду спокойную, качественную, без показной роскоши. Не наряды за полмиллиона гривен, конечно, но и не дешёвые вещи с базара. Обычный достойный гардероб, обычный уход. Для Валентины Сергеевны даже новая баночка крема становилась поводом для трагедии.
— Андрей, ты только глянь, сколько она за эту мазюкалку отдала! — говорила она при мне, будто меня рядом не существовало. — Ты понимаешь? На эти деньги мяса можно на целый месяц накупить. А она ходит тут, разряжается, как павлин на ярмарке. Моему сыну ни неряха, ни транжира не нужна.
Эти деньги я зарабатывала сама. Не просила, не тянула из семейного бюджета, не сидела у кого-то на шее. Я получала их своим трудом, сменами без выходных, руками, которые к вечеру гудели от кастрюль, ножей и горячих противней. Но свекровь не хотела этого понимать. По её логике, хорошая невестка должна носить серый растянутый свитер, питаться макаронами с сосисками и демонстрировать добродетель тем, что вообще ничего не тратит на себя.
Андрею тоже доставалось регулярно. Валентина Сергеевна любила его тяжёлой, липкой, собственнической любовью, от которой не дышится и хочется уехать куда-нибудь подальше. Она могла при мне отчитывать взрослого тридцатидвухлетнего мужчину так, будто перед ней стоял школьник. То он на участке гайку «не так закрутил», то посмотрел «как-то неуважительно», то вообще молчал «слишком вызывающе».
— Андрейка, рубашку опять нормально не выгладил. Ты как на работу собрался идти? Люди же решат, что жена у тебя неряха.
— Мам, я её гладил. Просто складка от куртки осталась.
— Не рассказывай мне. Я всё вижу. Ты с детства такой — ленивый, всё из рук валится.
Андрей замолкал. Я видела, как у него начинает дёргаться уголок глаза. Он человек спокойный, адекватный, не привык грубить, не срывался. Старался отшутиться, перевести разговор, сгладить острые углы. Но Валентина Сергеевна прекрасно чувствовала, где можно надавить, и давила ещё сильнее. А я наблюдала, как он выматывается. Как смотрит в стену, тяжело втягивает воздух и будто стареет на несколько лет за один вечер. Он любил мать, жалел её, понимал, что она одинока, но поставить чёткую границу так и не мог.
Это случилось в самый обычный вторник. Ноябрь, слякоть, промозглый ветер, полтавская серость за окном. Я вернулась после смены совершенно разбитая. День выдался адский: банкет на двести гостей, всё одновременно кипело, подгорало, срывалось, один повар заболел, и его участок пришлось закрывать мне. Четырнадцать часов на ногах. Ступни ныли, поясницу ломило так, что хотелось лечь прямо в коридоре и не двигаться.
Я переоделась в домашнее, сделала себе чай и опустилась на диван. Даже не легла — просто села, уткнувшись лицом в подушку, чтобы хоть минуту побыть в тишине.
И тут в замке повернулся ключ. Я вздрогнула ещё до того, как дверь открылась. Потому что это был не Андрей. У Андрея ключ звучал иначе. А этот металлический скрежет я уже могла узнать с другого конца подъезда.
На пороге появилась Валентина Сергеевна. Не поздоровалась, обувь не сняла, только оглядела меня с таким видом, будто застала за преступлением.
— Ну что, опять развалилась, как варёная? Может, хватит уже на своей кухне горбатиться? Дома бы посидела, мужу нормальный ужин приготовила, а не таскала свои ресторанные остатки.
Я сидела и смотрела на неё. Внутри не было ни злости, ни жалости к себе, ни желания плакать. Я не из тех, кто размазывает сопли по щекам. Осталось только очень ровное, холодное понимание: всё, дальше так продолжаться не может.
Я повар, а значит, умею любое сложное блюдо разобрать на составляющие.