— Ну и чего вы на нас так смотрите? — Виктория откинулась назад, упёрлась спиной в стул и скрестила руки на груди. — Ребёнок просто играл. Машинка не туда улетела. С каждым может случиться.
— Она улетела прямо в телевизор, — без повышения голоса произнёс Сергей. — Двести пятьдесят шесть тысяч гривен, Виктория. Хочешь, чек покажу?
— Ой, нашёл чем пугать, чеком, — Антон насмешливо фыркнул и ковырнул вилкой холодец. — Ты у себя на складе такие деньги за день прокручиваешь. Богатые же, купите другой. Не обнищаете.
В комнате сразу стало настолько тихо, будто кто-то выключил весь дом. На стене, где ещё недавно висела огромная чёрная панель, блестящая и ровная, почти как большое окно, теперь расходилась мутная паутина трещин. В самом центре зияла вмятина от удара. На ковре лежала та самая виновница — тяжёлая металлическая машинка с жёлтой кабиной. Она, в отличие от телевизора, осталась целой и невредимой, даже боком поблёскивала, словно ни при чём.
Даниил устроился на диване, поджал под себя ноги и спокойно доедал пирожное. Вид у него был такой, будто перед ним разворачивается не семейный скандал, а забавная сцена из мультфильма.
Наталья медленно опустила на стол тарелку с пирогами. Пальцы у неё дрогнули, и она поспешно спрятала руки под скатерть. С самого утра она хлопотала на кухне: месила тесто, нарезала закуски, доставала праздничный сервиз, который берегла для особых случаев. Ей очень хотелось, чтобы встреча получилась тёплой, нормальной, по-семейному простой — как когда-то в детстве, когда вся родня съезжалась к бабушке в большой дом, и никто не подсчитывал, кто сколько принёс и кто кому должен.
— Виктория, может, мальчик всё-таки скажет «простите»? — негромко спросила она.
— Он ребёнок, Наталья, — Виктория даже не сочла нужным повернуться к ней. — Ему всего семь. Чего вы к нему прицепились? Он же не специально.
— Не специально? — Сергей кивнул в сторону разбитого экрана. — Он перекинул машинку через всю гостиную. Я сидел здесь и всё видел: он поднялся, посмотрел на телевизор, прицелился и бросил.
— Да мальчишки все так играют, — Антон лениво повёл плечом. — Ты в его возрасте, наверное, тоже стёкла выбивал. А тут что такого? Ну телевизор.
Даниил наконец оторвался от пирожного и, не прожёвывая до конца, заявил:
— Я ещё могу. У вас в спальне тоже телевизор висит.
Антон коротко рассмеялся. Виктория с умилением потрепала сына по волосам, будто тот сказал что-то необычайно остроумное.
И именно этот смешок стал для Сергея последней каплей. Он почти физически ощутил, как внутри рвётся что-то давнее, тянувшееся годами, будто старая пересохшая резинка. Не с яростью, не с криком, а тихо, даже с каким-то неожиданным облегчением.
— То есть платить вы не собираетесь, — сказал он.
— А с какой стати? — Виктория вскинула подбородок. — Мы к вам в гости приехали. Между прочим, с подарком. Торт купили.
— Торт за сто шестьдесят гривен, — уточнил Сергей.
— Вот! — Виктория всплеснула руками и резко повернулась к мужу. — Слышишь, Антон? Он уже нам торт в расходы записал. Разбогател и сразу жадным стал. Мы к нему по-родственному, от души, а он всё в бухгалтерию заносит.
— Антон, это я устроил тебя на склад, — Сергей говорил спокойно, и голос у него не сорвался ни разу. — Это я два года назад закрыл твой кредит. Это я оплатил вам ремонт крыши на даче. И ни разу не напомнил. Ни одного раза.
— Зато сейчас напомнил, — Антон резко поднялся, отодвинув стул так, что тот с грохотом ударился о пол. — Спасибо, братец. Вот и вся твоя доброта. Пойдём, Виктория. Нас здесь за людей не считают.
Они уходили шумно, демонстративно обижаясь, как уходят люди, заранее уверенные в собственной правоте. Виктория в прихожей долго искала сумку, хотя та висела прямо перед ней на крючке. Антон натягивал куртку и что-то раздражённо бормотал себе под нос про «зажравшихся». Даниил за это время успел набить карманы конфетами из вазочки и прихватить с тумбочки красивую ракушку, которую Наталья когда-то привезла с моря. Никто из родителей его не остановил.
— Смотри, Сергей, — бросила Виктория уже на пороге, — деньги деньгами, а родня отвернётся, и кто тебе потом стакан воды подаст? Один останешься.
Дверь хлопнула. Потом стукнула калитка. Через минуту во дворе заурчал мотор их старенького «Ардана». На эту машину Сергей когда-то добавил недостающие сорок тысяч гривен и даже расписки не попросил.
Наталья села на стул так, будто у неё разом кончились силы, и закрыла лицо ладонями.
— Сергей, они ведь уехали голодные, — тихо сказала она и сама удивилась, что первое, о чём подумала, было именно это.
— Они уехали сытые, Наталья. Пирог с собой взяли, конфеты прихватили, твою ракушку тоже. Только совесть оставили. Нам.
Этой ночью Сергей так и не заснул. Он лежал на спине и слушал, как ветер за окном шевелит голые ветки яблони. Рядом, он понимал это по дыханию, Наталья тоже не спала. Долго они молчали. Потом она заговорила, не поворачивая к нему головы:
— Может, мы всё-таки остынем? Утром всё иначе обсудим. Люди на эмоциях чего только не наговорят.
— Они были не на эмоциях, Наталья. Они сказали то, что думают уже лет десять. Просто раньше я делал вид, будто не замечаю.
Она поднялась, накинула кофту и вышла на кухню. Сергей через минуту пошёл следом. Они сидели под тусклой лампочкой над плитой, почти так же, как много лет назад в своей первой съёмной квартире. Наталья держала чашку с давно остывшим чаем и грела о неё ладони.
— Но они же свои, — произнесла она едва слышно. — Антон тебе не посторонний человек. Вы же детьми у деда в селе на одной печи спали. Ты сам рассказывал.
— Я помню. И помню, как он тогда у меня половину хлеба забирал. А я отдавал, потому что он младше. Я привык отдавать. Он привык брать. В этом всё и дело.
— Я сейчас не про хлеб, — Наталья покачала головой. — Я о другом. Ты ведь, наверное, захочешь что-то предпринять. Я тебя знаю: терпишь долго, очень долго, а потом делаешь так, что назад уже дороги нет. Мне страшно, Сергей. Вдруг мы перейдём какую-то грань, а потом сами же будем жалеть? Всё-таки семья.
Сергей смотрел на жену и думал, что любит её именно за это. За способность сомневаться в тот момент, когда ему самому сомнения кажутся лишними. В делах он давно отучился колебаться: в бизнесе нерешительность обходится дорого. Но в семье без внутреннего тормоза нельзя, и Наталья всегда была для него этим тормозом — тихой, мягкой, но надёжной совестью.
— Семья, — повторил он задумчиво. — Тогда скажи мне, Наталья: когда Антон в последний раз спрашивал, как мы живём? Не про склад, не про деньги, не про помощь. Просто — как у нас дела?
Наталья задумалась. Сергей видел, как медленно разглаживается складка между её бровями, и понял: она тоже не может вспомнить.
— Вот и я не помню, — сказал он. — Родня и деньги — странное сочетание. Пока даёшь, ты хороший, ты свой. Как только отказал — сразу чужой, чёрствый и жадный. А Виктория ещё и вбила ему в голову, что «своим можно всё». Раз родной — значит, обязан. Не попросили, не заслужили, а именно обязан.
— И что ты намерен сделать?
— Сначала хочу посмотреть запись.
— Какую запись?
— Камера в гостиной. Помнишь, мы поставили её после того случая, когда у соседей по посёлку гараж обчистили? Она всё пишет на сервер. Я сам уже почти забыл о ней. Хочу увидеть, как это выглядело на самом деле. Мне важно понять, не ошибся ли я. Потому что Виктория, скорее всего, уже всем рассказывает, будто мы на ребёнка набросились.
— Но мы не кричали.
— Именно.
Утром, пока Наталья возилась с завтраком, Сергей закрылся в кабинете. Сервер он нашёл без труда, а вот нужный фрагмент пришлось искать, перематывая запись. Камера зафиксировала всё с самого начала: как гости приехали, как Виктория вошла в гостиную и сразу окинула её оценивающим взглядом, как Антон провёл ладонью по спинке кожаного дивана и что-то тихо сказал жене. Сергей морщился, но продолжал смотреть. Наконец он дошёл до нужного момента.
Даниил стоял посреди комнаты с машинкой в руке. Он не играл. Это было видно сразу. Мальчик смотрел на экран телевизора с тем особым выражением, с каким дети иногда смотрят на вещь, которую им очень хочется испортить. Потом он оглянулся на родителей. На записи это было отчётливо видно: Даниил искал в их лицах разрешение, как ребёнок ищет его перед тем, как перейти дорогу.
Антон в это время лениво жевал и смотрел в тарелку. Виктория сидела вполоборота. На её лице на долю секунды мелькнула улыбка.
— Даниил, поставь, не надо, — сказала она.
Но произнесла это таким тоном, каким говорят не для того, чтобы остановить, а чтобы потом можно было вспомнить: я же предупреждала.
Мальчик размахнулся и метнул машинку. Раздался глухой удар, затем хруст, звон осыпавшихся осколков. Ни Антон, ни Виктория не вскочили с места. Антон даже жевать не перестал. Виктория только лениво вздохнула и сказала: «Ну вот», — после чего, не поднимаясь, потянулась за салфеткой.
Сергей прокрутил этот кусок трижды. Потом выключил монитор и ещё долго сидел неподвижно, глядя в потемневший экран. В чёрной поверхности отражалось его собственное лицо — уже немолодое, усталое, с резкими складками у рта.
В дверь осторожно постучали. В кабинет вошла Наталья, поставила чашку на край стола. По её взгляду Сергей сразу понял: через неплотно прикрытую дверь она всё слышала.
— Покажи, — попросила она.
Он молча развернул к ней монитор и включил запись снова. Наталья смотрела, не произнося ни слова. Только пальцы её всё сильнее сжимали край стола. Когда ролик закончился, она долго молчала, а потом выдохнула:
— Виктория улыбнулась.
— Да.
— Она всё понимала. Они оба понимали.
— Они не просто понимали, Наталья. Они хотели посмотреть, чем это закончится. Проверяли, сколько ещё можно не платить мне за право оставаться родственником.
— Мальчика жалко, — вдруг сказала Наталья, и голос у неё дрогнул. — Они ведь сами его таким делают. Он у них как зверёк: пусть творит что хочет, лишь бы не мешал. А потом вырастет — и кому он будет нужен?
— Жалко, — согласился Сергей. — Только чужие вещи ломать он учился не у меня.
Наталья кивнула, но не сразу. Сергей видел, как она борется с собой, и не торопил её. Наконец она спросила почти шёпотом:
— Ты позвонишь Алексею?
— Сегодня же.