Красные я предназначила для того, что инспектору нужно показать в первую очередь. На каждом стикере — короткое пояснение: что за документ, для чего он нужен и на какой возможный вопрос проверяющего закрывает ответ.
Я собирала этот комплект трое суток. Почти по девять часов в день, без нормальных перерывов: бутерброд на бегу, кофе из автомата, глаза в монитор. Часть бумаг пришлось вытягивать из головного офиса, ждать доставку, потом сверять каждую копию с оригиналом. Двадцать семь часов кропотливой, точной работы. Такой, за которую не бывает стыдно.
Антон Сергеевич развалился в кресле за своим столом и лениво перебирал папку одной рукой. Во второй держал телефон. Судя по выражению лица, переписка занимала его куда больше.
— И к чему здесь столько макулатуры? — спросил он, даже не взглянув на меня.
— Это порядок подготовки к проверке, Антон Сергеевич. Ростехнадзор работает по утверждённому перечню. Каждый документ из списка должен быть…
— Я не просил лекцию про порядок, — перебил он и швырнул телефон на столешницу. Теперь он всё-таки посмотрел прямо на меня. — Я спросил: зачем столько бумаги?
И тут он начал срывать закладки. Одну за другой. Третью, четвёртую, пятую. Жёлтые, зелёные, красные полоски бумаги посыпались на пол, будто дешёвое конфетти. Несколько протоколов он вытащил из подборки и отбросил к самому краю стола. Стикеры с пояснениями смял пальцами и кинул в мусорное ведро.
— Нормальным проверяющим достаточно нормального разговора, — произнёс он. — А не этой груды бумажек. Переделай. И убери все эти детские цветочки.
Я стояла напротив и молча смотрела вниз. На полу валялись мои двадцать семь часов. Одна жёлтая закладка прилипла к подошве его туфли, а он даже не заметил.
В тот момент мне очень хотелось просто развернуться и выйти. Из кабинета. Из здания. Из этой работы. Из всей этой абсурдной ситуации, где тридцативосьмилетний мальчик в дорогих запонках решает, нужны ли документы строгой отчётности.
Но я осталась на месте. Сложила руки перед собой и заговорила тем ровным голосом, которым обычно разговариваю с инспекторами, когда они находят замечания:
— Антон Сергеевич, проверка назначена на послезавтра. Если комплект документов не будет подготовлен по регламенту, компании грозит штраф от сорока тысяч гривен. Подпишите, пожалуйста, письменный отказ от подготовки к проверке, и я оформлю всё так, как вы хотите.
— Какой ещё отказ? — он нахмурился.
— Обычный. В письменной форме. Чтобы при разборе было понятно, кто принял это решение.
Он замолчал. Запонка на правом манжете коротко блеснула под лампой. Пальцы пару раз постучали по столу.
Подписывать он, конечно, ничего не стал. Только буркнул: «Делай как считаешь нужным» — и отвернулся к монитору.
Я подняла с пола все закладки. До последней. А потом до двух ночи просидела в архиве, собирая комплект заново. Охранник Алексей Павлович принёс мне чай из своего термоса и покачал головой:
— Марина Юрьевна, ну вы даёте. Снова до ночи?
Я только кивнула. Ночной офис был почти мёртвым: гудели лампы, шуршали страницы, где-то в туалете монотонно капала вода. Страница за страницей. Стикер за стикером. Закладка за закладкой. К утру всё снова лежало в идеальном порядке.
Проверка прошла чисто. Ни одного замечания. Инспектор — пожилой, дотошный, с цепким взглядом — неспешно листал папки и время от времени одобрительно кивал.
— У вас здесь всё аккуратно, — сказал он. — Приятно смотреть. Сейчас такое редко встретишь.
Я стояла рядом и думала: если бы вы только знали, насколько близко этот порядок был к мусорной корзине.
После той проверки Антон Сергеевич на какое-то время притих. Два дня не вызывал к себе, не придирался, не цеплялся к мелочам. Оксана сияла, будто всё уже закончилось:
— Видишь? Дошло до него наконец. Проверку закрыли, он выдохнул. Может, теперь нормально будет?
Мне очень хотелось ей поверить. Я заварила себе чай, села в кресло, посмотрела на ровные ряды папок на стеллажах и подумала: а вдруг действительно? Может, человек просто нервничал перед проверкой. Такое бывает. Люди иногда берут себя в руки.
В пятницу я открыла электронный реестр договоров и сначала решила, что ошиблась папкой. Три каталога. Двести четырнадцать файлов. Реестры субподрядчиков, журнал входящей корреспонденции, база номеров актов — всё исчезло.
Монитор смотрел на меня пустым окном. В пустой директории равнодушно мигал курсор.
— Навожу порядок в системе, — сказал Антон Сергеевич секретарше, когда она спросила, почему документы не открываются.
Порядок. В его исполнении это слово звучало как приговор.
В понедельник в девять утра началась обычная планёрка в общем зале.
За длинным столом собрались четырнадцать человек. У кого-то перед собой стоял кофе в пластиковом стаканчике, у кого-то лежал блокнот, кто-то листал планшет. За окнами висело серое сентябрьское небо, мелкий дождь постукивал по карнизу. В помещении пахло мокрой верхней одеждой и растворимым кофе из пакетика.
Я пришла с планшетом. Хотела спокойно сообщить об удалённых реестрах. У меня была резервная копия, я могла восстановить всё за один рабочий день. Обычный вопрос по работе. Никакой личной войны.
Антон Сергеевич сидел во главе стола. Свежая рубашка, запонки на месте. Кофе — не из автомата, а в собственной кружке, принесённой из дома: белая, с золотым ободком. Он пил медленно, с видом человека, который здесь хозяин и никуда не торопится. Когда все заняли места, он резко хлопнул ладонью по столу. Стаканчики подпрыгнули.
— Так, — протянул он. — Кто у нас тут за бумажки отвечает?
Я подняла руку. Он посмотрел в мою сторону, но будто не на меня, а сквозь меня. Словно между нами было стекло.
— Встань.
Четырнадцать пар глаз одновременно повернулись ко мне. Я поднялась. Планшет прижала к бедру, пальцы сжали корпус сильнее, чем требовалось.
— Я тут посмотрел штатное расписание, — громко начал Антон Сергеевич, так, чтобы слышали все. Его голос разносился по залу и ударялся о стены. — Архивариус. Ты понимаешь, что это значит? Перекладывать бумажки. Смахивать пыль с папок. А ты начинаешь качать права, суёшь мне документы, пугаешь проверками. — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Мыть полы — вот твой предел, Марина Юрьевна. А не учить руководство, как работать.