— Галь, если я сейчас подам на развод, мы завязнем в судах, — ровно сказала Наталья подруге, стараясь перекричать воду из крана. — Годами будем делить его станки, документы и каждую мелочь.
Я застыл на пороге кухни с пакетом мандаринов в руке. Телефон лежал на мраморной поверхности острова, включённый на громкую связь, а моя жена даже не подозревала, что я уже дома и слышу каждое слово.
Наталья яростно тёрла пригоревшую сковородку. Руки у неё были в пене почти до локтей. Утром я сам пожаловался ей, что заседание совета директоров, скорее всего, затянется до поздней ночи. Поэтому она чувствовала себя совершенно спокойно и не вздрогнула, когда я своим ключом тихо открыл входную дверь.
— Мы же это уже обсуждали, — продолжила она. — Юрист сказал дождаться дополнительной эмиссии. После юбилея компании всё оформят официально: документы будут на руках, оценка станет понятной и прозрачной. А если я потороплюсь, то могу остаться вообще ни с чем.
Я не шевельнулся. Пальцы так сильно сжали тонкие ручки пакета, что пластик болезненно впился в ладонь. Я задержал дыхание и медленно опустил мандарины на пол возле порога, боясь, что хоть один фрукт выкатится и застучит по плитке. Потом так и остался стоять, прижавшись плечом к дверному косяку.
Сердце билось где-то в горле. В ушах отдавался тяжёлый, глухой стук.
Галина что-то ответила — слов я не разобрал, но по интонации было ясно: она сочувствует.
— Да перестань, я не какая-нибудь жадная стерва, — Наталья негромко усмехнулась.
Боже, как хорошо я знал этот смешок. Именно так она обычно смеялась за ужином, когда мне удавалось удачно пошутить.
— Я просто безумно устала, Галь. Двадцать лет я вкладывалась в эту жизнь. Двадцать. И имею право уйти нормально, получить свою половину по-человечески, а не вылететь за дверь, будто временная квартирантка, которой указали на выход.
Она смыла пену с рук, наскоро вытерла их о фартук и завершила звонок.
В коридоре повисла такая тишина, что слышно было только ровное жужжание холодильника. Я глубоко вдохнул, заставил лицо принять обычное выражение, поднял пакет и вошёл на кухню.
Мандарины я высыпал в хрустальную вазу нарочито буднично, словно последние минуты не раскололи мою жизнь на две части. Наталья резко повернулась.
На миг в её глазах мелькнул страх. Но, увидев перед собой просто уставшего мужа, она тут же надела привычную тёплую улыбку — ту самую, с которой встречала меня почти каждый вечер.
— Ты сегодня рано. Как прошло совещание, Денис? — спросила она, снимая фартук.
— Нормально. Закончили быстрее, чем ожидали, — ответил я, и собственный голос показался мне далёким, будто доносился из-под воды.
Я отвернулся и полез в холодильник за минералкой, лишь бы не смотреть ей в глаза. В них не было ни раскаяния, ни тревоги, ни малейшего следа вины.
────────────────────────
Всего три месяца назад мы шумно праздновали десятилетие моей фирмы.
Когда-то это было крошечное производство мебельной фурнитуры: два подержанных станка, сырой арендованный гараж и почти полное отсутствие уверенности в завтрашнем дне. А теперь предприятие стало настоящим бизнесом, о котором знали в отрасли.
В самом начале мне катастрофически не хватало средств на первую крупную закупку металла. Я метался, искал кредитора, обзванивал знакомых, считал каждую гривну и понимал, что без этой партии всё может закончиться, едва начавшись.
Наталья тогда была моей женой уже десять лет. Она не произносила громких речей и не требовала гарантий. Просто пошла в банк, сняла все наши накопления до последней копейки, принесла деньги домой и положила передо мной на стол.
Сказала только:
— Бери. Выкарабкаемся.
Я помнил это слишком хорошо. Помнил недели, когда мы ели одни макароны без мяса и соуса. Помнил, как она по ночам помогала мне клеить накладные, засыпая прямо за столом среди бумаг. Помнил её усталые глаза и упрямую веру в то, что у нас получится.
Теперь компания выросла втрое. У нас появился крупный киевский инвестор, а через три месяца должна была пройти дополнительная эмиссия акций.