— Пожалуйста, принеси мне воды. И парацетамол из аптечки, она на кухне, — выговорила Марина почти шепотом. — Мне правда очень плохо.
Дмитрий посмотрел на нее так, будто просьба была не о лекарстве, а о чем-то невероятно наглом. В его взгляде скользнуло раздраженное презрение. Он молча дернул плечом, круто развернулся и вышел из комнаты.
В прихожей глухо бухнули о пол сброшенные ботинки. Потом донеслись тяжелые шаги, скрипнула кухонная дверь, звякнула посуда, хлопнул холодильник. Марина лежала, вслушиваясь в каждый звук, и все еще надеялась: сейчас он наберет стакан воды, достанет таблетки, вернется и хотя бы поставит все на тумбочку.
Но вместо этого из кухни донеслось недовольное бурчание. Дмитрий ругался себе под нос, раздраженно и зло. Следом щелкнула дверца микроволновки, а через несколько секунд раздался характерный металлический звук — открывали консервную банку.
Воды он ей так и не принес.
Минут через пятнадцать по квартире пополз тяжелый запах разогретой тушенки и поджаренного хлеба. У Марины болезненно свело желудок. Она сглотнула густую, неприятную слюну и, собрав последние силы, откинула с себя одеяло. Ноги коснулись холодного пола, и от этого по телу прошла дрожь.
Каждое движение давалось так, словно ее тело налилось свинцом. Мышцы ломило, суставы выкручивало, голова гудела. Казалось, по ней не просто прошлись катком — ее переехала целая дорожная техника. Держась за стену, Марина медленно, почти на ощупь, добралась до кухни.
На пороге она остановилась.
Картина перед глазами была такой, что даже температура на мгновение будто отступила. На чистой светлой скатерти, которую она недавно стирала и гладила, стояла закопченная жестяная банка с тушенкой. Вокруг валялись хлебные крошки. На любимой сковородке с дорогим антипригарным покрытием чернели пятна пригоревшего масла. Раковина была завалена ложками и ножами: видимо, Дмитрий перерыл половину ящика, пока искал открывалку.
Сам он сидел за столом, уткнувшись в телефон, и ел прямо из банки, громко чавкая.
Услышав шаги, Дмитрий поднял глаза.
— О, ожила! — усмехнулся он с полным ртом. — А говорила, встать не можешь. Раз уж пришла, сделай мне чай. Только покрепче и без сахара.
Марина не ответила. Она просто смотрела на него.
И именно в эту секунду сквозь жар, слабость и мутную усталость в ее голове вдруг проступило что-то новое. Не обида. Не злость. Даже не отчаяние. Что-то холодное, прозрачное и безжалостно ясное. Будто туман, который много лет висел перед глазами, внезапно разошелся, и она увидела все таким, каким оно было на самом деле.
Перед ней сидел мужчина, с которым она прожила три года. И вдруг Марина поняла с пугающей точностью: он ей чужой. Абсолютно чужой. Самовлюбленный, равнодушный, глухой к ее боли человек. Ему было безразлично, что ей плохо. Безразлична ее усталость. Безразлично ее здоровье.
Для него она давно перестала быть любимой женщиной. Она была удобством. Домашней функцией. Тем, кто накормит, уберет, постирает, подаст, напомнит, потерпит. Бесплатной поварихой, уборщицей и обслуживающим персоналом в одном лице.
Марина не стала кричать. Не начала выяснять отношения. Сил на это уже не было, да и смысла — тоже.
Она спокойно подошла к шкафчику, достала аптечку, нашла нужный блистер. Затем налила себе воды из фильтра, вытряхнула таблетку на ладонь и запила лекарство маленькими глотками.
— Ты что, не слышишь? — повысил голос Дмитрий, наконец оторвавшись от телефона. — Я сказал, чай налей. Тебе сложно, что ли?
— Сложно, — так же спокойно произнесла Марина. Голос у нее был ровный, почти бесцветный. — У тебя есть руки. Сам нальешь. И стол вытрешь сам. И сковородку отмоешь. Только мягкой губкой, не металлической щеткой.
Она развернулась и ушла обратно в спальню, не дожидаясь ответа. Дмитрий остался сидеть за столом с приоткрытым ртом, будто не сразу понял, что произошло.
Добравшись до кровати, Марина снова забралась под одеяло и свернулась на боку. Таблетка постепенно начинала действовать. Ломота в мышцах становилась тише, жар медленно отступал, сменяясь липкой испариной. Тело все еще было тяжелым, но боль уже не казалась такой всепоглощающей.
Поздно ночью она проснулась от громкого крика.
Из гостиной доносился голос Дмитрия. Он сидел за компьютером или приставкой и играл в какую-то сетевую стрелялку. В гарнитуру он орал так, будто находился не в квартире, а на стадионе: ругал напарников, требовал прикрытия, стучал кулаком по столу. Его совершенно не волновало, что за стеной лежит больная жена, которой нужен покой.
Марина натянула одеяло почти до самого лица, закрыла глаза и попыталась отгородиться от этих звуков. Вскоре ее снова затянул тяжелый, беспокойный сон.
Утро встретило ее бледным светом, пробивавшимся через узкую щель между шторами. Марина открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Температура, кажется, спала. Тело оставалось ватным, слабым, будто чужим, зато голова была уже удивительно ясной.
Она села, потом осторожно поднялась, накинула теплый махровый халат и вышла в коридор.
Из гостиной раскатисто доносился храп Дмитрия. Он спал прямо на диване, даже не потрудившись разложить постель. На нем была та же футболка, в которой он вчера пришел с работы. Возле дивана валялись пустые жестяные банки из-под энергетиков и скомканные фантики от конфет.
Марина прошла на кухню.
Там все выглядело еще хуже, чем вечером. Оставленная на столе банка с недоеденной тушенкой покрылась противной белесой пленкой застывшего жира. Рядом растеклось большое липкое пятно от сладкого чая. Сковородка так и стояла на плите; масло в ней застыло темной коркой.
Раньше Марина, увидев такое, наверняка тяжело вздохнула бы, достала резиновые перчатки и принялась бы молча отмывать кухню. А потом еще и нашла бы Дмитрию оправдание: устал, не подумал, бывает, у всех свои слабости.
Но сегодня все было иначе.
Она налила себе стакан воды, выпила еще одну таблетку, чтобы закрепить улучшение, и достала из морозилки куриную грудку. Для себя. Не для него. Поставила кастрюлю, добавила лук, морковь и стала варить легкий бульон. Через некоторое время по квартире разлился теплый, успокаивающий запах курицы, овощей и домашней еды.