— Ну и катись! — сорвался Даниил, задетый тем, что жена говорила с ним непривычно ровно и холодно. — Думаешь, я без тебя сгинусь? За пару дней такой порядок наведу, что тебе и не снилось! Побегаешь недельку по грязи да проселкам — сама назад приползешь прощения просить!
Наталья ничего не ответила. Она лишь плотнее сжала ручку большой дорожной сумки, которую только что достала из встроенного шкафа в прихожей. Вещи были уложены без суеты: сменная одежда, белье, документы, теплая кофта, сапоги. Молния на сумке сухо прошла до конца.
— К маме поеду, — сказала она раньше, когда Даниил, привалившись плечом к дверному косяку, насмешливо спросил, не решила ли она пугать его ночным уходом. — Через двадцать минут автобус до соседнего села. Поживу у нее неделю. А ты пока останься один. С правильным супом, идеальной чистотой и без моих крошек.
Началось все за ужином. Даниил с раздражением отодвинул от себя глиняную тарелку так резко, что ложка звонко ударилась о край. Потом тяжело навалился локтями на клеенку и, даже не взглянув на жену, буркнул:
— Снова пересолила. И лаврового листа набросала столько, что горечь во рту стоит. Ты его пробовала, пока варила, или как попало плеснула? Хлеб опять криво нарезан, крошки по всему столу. Десять лет женаты, а порядка в доме как не было, так и нет. В буфете пыль, тюль висит набекрень. Целый день в сельской амбулатории бумажки перекладываешь, устать вроде не с чего, а домой зайдешь — глазу зацепиться не за что. Мужик после смены из гаража приходит, а вокруг одни недоделки.
Наталья тогда промолчала. Она стояла у раковины, держа покрасневшие от кипятка руки в уже остывающей мыльной воде. За запотевшим стеклом тянулся промозглый ноябрьский вечер; мокрый первый снег лениво прилипал к окну и тут же расползался мутными дорожками. А внутри у нее будто стянулось все в твердый ледяной узел.
Это была не минутная ссора и не внезапная вспышка. Последние три года их жизнь медленно разъедала въедливая ржавчина его вечного недовольства. Наталья могла вымыть полы, напечь пирогов, выгладить рубашки — Даниил все равно находил, к чему придраться. Не туда поставила. Поздно подала. На плинтусе пылинка. Чай остыл. Он не сквернословил, не поднимал на нее руку, но его бесконечное ворчание, сухое и скрипучее, выматывало сильнее тяжелой работы.
Она медленно вытащила руки из воды, вытерла их вафельным полотенцем и повернулась. Серые глаза, обычно мягкие, теперь смотрели отстраненно и сухо.
— Я устала, Даниил, — произнесла она тихо, без единой слезы. — Устала быть виноватой во всем.
— Ой, началось! — скривился он и отмахнулся широкой ладонью. — Стоит сказать правду — сразу обиды. Я тебе замечание по делу делаю, а ты губы надула. Ладно бы ты где-то мешки таскала, а то сидишь в тепле, карточки подписываешь. Что сложного — за домом смотреть? С утра печь растопила, кастрюлю поставила, тряпкой прошлась — вот и порядок. Женская работа — не камни ворочать.
После этих слов Наталья молча вышла из кухни. И уже через несколько минут стояла в прихожей с собранной сумкой.
Когда за ней хлопнула дверь, а шаги на крыльце затихли, дом вдруг наполнился странной гулкой пустотой. Даниил хмыкнул, будто хотел показать самому себе, что ничуть не задет. Он вернулся на кухню, заглянул в кастрюлю с супом, тихо выругался, залил кипятком кружку растворимого кофе и уселся перед телевизором.
«Подумаешь, королева нашлась, — сердито думал он, щелкая пультом. — Завтра к вечеру вернется, никуда не денется. С одним окладом далеко не убежишь. Ничего, пусть проветрится, спесь спадет».
Первое утро без Натальи началось с неприятной мелочи, которая сразу вывела его из себя. Будильник зазвонил ровно в шесть. Даниил по привычке высунул ногу из-под одеяла, но тут же дернул ее обратно: в доме стоял ледяной, почти уличный холод. Никто не поднялся в пять, не растопил печь, не поставил чайник. За ночь комнаты успели выстынуть насквозь.
Он зло выругался, натянул шерстяные носки и поплелся в котельную. Дрова в поленнице попались сырые: сухие, сложенные в углу про запас, уже закончились, а новых накануне он так и не занес. Береста шипела, дымила, сизый едкий чад пополз по дому и начал резать глаза. Даниил закашлялся, дергал заслонку, перемазал сажей лоб и рукава фланелевой рубахи. Пока печь наконец загудела ровным густым жаром, часы показывали уже без двадцати семь.
На кухне его встретил беспорядок, который вчера казался ему пустяком. В раковине с вечера высилась гора грязной посуды, на столе темнел засохший круг от чашки, по полу белели хлебные крошки. Зубная паста закончилась. Чистое полотенце в ванной будто исчезло — вернее, на крючке висело то же самое, влажное и затхлое, потому что заменить его оказалось некому. В шкафу лежали чистые рубашки, но все мятые: Наталья обычно гладила их по воскресеньям, а Даниил даже не представлял, где в доме искать утюг.