Собирала она ее, будто святыню, камешек к камешку, а он в эту святыню годами входил с налипшей на сапогах грязью и еще умудрялся плевать под ноги.
Даниил крепко зажмурился. В груди что-то сжалось, а к горлу поднялся тяжелый, обжигающий ком. И тут его пронзило настоящее, почти животное пугающее чувство: а вдруг Наталья больше не переступит этот порог? Вдруг за эти дни у матери она впервые за много лет выдохнула полной грудью, расправила спину и поняла, что рядом с ним, вечным ворчуном и домашним надзирателем, ей было тесно, душно и горько? От одной только такой мысли в сердце ударило резко и больно, словно кто-то ткнул туда раскаленным шилом.
Он шумно втянул воздух, сжал ладони в кулаки так сильно, что побелели суставы, и закатал рукава темно-зеленой фланелевой рубашки.
— Нет уж, — выдавил он хрипло. — Так я этого не оставлю.
За дело он взялся в субботу, ровно с девяти утра.
Первым делом Даниил вычистил печь. Выгреб из нее всю золу, до самой последней серой пылинки, прочистил колосники, аккуратно уложил сухие березовые лучины для растопки. Когда огонь занялся, он дождался, пока жар пойдет по дому и выгонит из углов сырую, тяжелую стылость. Потом натаскал воды — шестьдесят ведер, одно за другим. Наполнил баки, ведра, выварки, поставил воду греться на плиту.
Дом он отмывал так, будто от этого зависела его жизнь. Перебрал всю накопившуюся посуду: закопченные кастрюли скреб содой, песком и тряпкой, пока металл снова не начал поблескивать. С окон снял занавески, развел порошок, замочил белье. Заодно вручную выстирал свои засаленные воротники и манжеты, прополоскал куртки, а потом вынес все во двор и развесил на колком морозном ветру.
После этого он опустился на колени, поставил рядом ведро с горячей водой и взял жесткую щетку. Дюйм за дюймом, доска за доской, он вычищал деревянные полы: под диваном, за шкафами, в темных углах прихожей, куда раньше и смотреть не хотел. Грязь, въевшаяся годами, сходила мутными разводами. Со шкафов и буфета он снял серый налет старой пыли, стекла вытер керосином и газетной бумагой до такого блеска, что в них отражался огонь.
К полуночи поясница стала будто деревянной. Ладони горели, мозоли полопались от мыла, щелока и горячей воды, но останавливаться Даниил не позволил себе ни на минуту.
В воскресенье, едва пробило шесть утра, он растопил большую деревенскую печь по-настоящему, с жаром, как для праздника. Из морозилки достал кусок свиного окорока, начистил целую гору картошки, лука и моркови. Вспоминая то, как когда-то готовила мать, и то, как Наталья привычно управлялась на кухне, он уложил мясо и овощи в тяжелую керамическую утятницу. Посыпал перцем, добавил лавровый лист, залил домашней сметаной и отправил посудину в самый жар, плотно прикрыв заслонку. Потом сам замесил простое тесто на простокваше и налепил пирожков — с творогом и кислой брусникой.
К четырем часам дня дом было не узнать.
Теперь в нем пахло не гарью, сыростью и заброшенностью. По комнатам разливался запах прогретого дерева, вымытых половиц, морозной свежести чистого белья и густой, сытный дух мясного жаркого, от которого кружилась голова. На окнах висел выглаженный белый тюль. На кухонном столе лежала чистая льняная скатерть. На ней стояли две глубокие глиняные тарелки, рядом — приборы, а возле них лежал каравай, нарезанный ровными, тонкими, почти одинаковыми ломтями.
Даниил умылся ледяной водой, переоделся в чистую серую футболку, сверху накинул свежую рубашку, сел на табурет у окна и замер в ожидании. Сердце билось о ребра часто и беспокойно, точно пойманная птица металась в клетке.
Наталья вышла из рейсового автобуса уже в сумерках.
В руке она держала ту самую сумку, с которой уезжала. Неделя у матери не принесла ей покоя: все эти дни прошли в тяжких, выматывающих раздумьях. Мать, мудрая семидесятилетняя женщина, не давила, не поучала и не решала за нее. Только гладила дочь по волосам и тихо вздыхала:
— Сама смотри, Наташенька. Жизнь у человека одна. Если совсем невмоготу — оставайся, места хватит. А если в душе еще хоть искра жива — дай ему возможность одуматься. Мужик, пока сам лбом стену не прошибет, не поймет, сколько женского труда под ногами топтал.
Наталья шла по заснеженной деревенской улице и заранее готовила себя к самому плохому. В воображении уже стоял пьяный крик, на столе виделись горы окурков, в воздухе — ругань, обвинения, упреки в предательстве и побеге. Она решила твердо: заберет оставшиеся вещи, документы для развода и уедет окончательно.
Но у калитки Наталья остановилась как вкопанная.
Дорожка к дому была расчищена широкой лопатой до самой земли. Снег лежал по бокам ровными аккуратными валами. Крыльцо подметено, ступени присыпаны мелким сухим песком, чтобы не поскользнуться. В окнах светился мягкий янтарный огонь.
Она осторожно толкнула входную дверь. Дверь поддалась сразу — ее не заперли.
Перешагнув порог, Наталья застыла без единого слова.
В прихожей стоял плотный, до боли знакомый запах чистоты и какого-то домашнего праздника. Половики были выбиты и разложены ровно, край к краю. У плинтусов не виднелось ни соринки. Зеркало сияло так ясно, будто стекла в раме вовсе не было. А с кухни тянуло таким невероятным ароматом мяса, запеченного в печи с чесноком и травами, что у Натальи на миг потемнело в глазах.
Сумка выскользнула из ее пальцев и глухо упала на чистый коврик.
Из кухни вышел Даниил.
На руках у него были толстые прихватки; ими он осторожно держал раскаленную керамическую утятницу. Увидев жену, он остановился. Лицо его за эту неделю осунулось, под карими глазами легли темные тени, пальцы заметно дрожали, но глаза у него были совсем не такими, какими Наталья привыкла их видеть.