Утром он плюнул на поиски, влез в несвежую футболку, кое-как хлебнул крепкого чая без сахара — голого, пустого, от которого только сильнее свело желудок, — и поспешил в гараж автобазы.
День с самого начала покатился криво. Даниил был старшим механиком, человеком опытным и рукастым: карбюратор мог разобрать почти на ощупь, дизельный двигатель — раскидать до последнего болта и собрать обратно так, что тот заработал бы ровнее прежнего. Но в этот раз привычная работа будто перестала ему подчиняться. Инструмент выскальзывал, гайки не шли, в висках стучало после утренней копоти, а в животе урчало так громко, что он злился еще сильнее. На обеде мужики один за другим открывали термосы: у кого паровала картошка с мясом, у кого пахли капустой домашние пирожки. Даниил жевал купленный в магазине сухой пряник, давился крошками и молча ненавидел весь свет.
Домой он добрался уже ближе к семи вечера.
Внутри его встретили темнота, сырой сквозняк и тяжелый запах старого печного дыма. Печь давно догорела, угли остыли. Со двора надрывалась собака — ее миска, как оказалось, стояла пустая.
— Да чтоб тебя с твоим норовом, — хрипло буркнул Даниил, швыряя куртку на стул.
Куртка не удержалась, сползла вниз и упала прямо в грязь, которую он сам принес на сапогах.
Пришлось начинать все сначала: растапливать печь, идти к колодцу, тащить по скользкой тропинке три тяжелых ведра на коромысле. Потом он решил сварить пельмени. Высыпал пачку в кипящую воду, забыл помешать, полез возиться с поддувалом — и через несколько минут в кастрюле плавал уже не ужин, а серый липкий ком. Вода убежала на чугунную плиту, зашипела, и кухня наполнилась мерзким запахом пригоревшей муки.
Даниил вывалил это месиво в тарелку, проглотил пару ложек, поморщился и с досадой оттолкнул вилку.
К третьему дню дом уже напоминал место после разгрома.
Посуда не помещалась в раковине и перекочевала на тумбу рядом. На полу смешались пыль, собачья шерсть и подсохшая уличная глина. В прихожей уныло валялись разбитые ботинки, а на диване в гостиной росла куча носков, рабочих штанов и рубах, которые давно просились в стирку. Даниил даже попытался включить стиральную машинку, но запутался в режимах, засыпал порошок не туда, куда нужно, — в отсек для ополаскивателя. Через несколько минут из машины поперла пена, полезла из щелей и залила половину ванной. Полтора часа он ползал на коленях, выжимал старую тряпку и собирал мыльную жижу, сквозь зубы проклиная всю эту умную технику.
К пятнице он уже спал не раздеваясь, на скомканной постели. Простыни посерели, пропахли дымом, а менять их и одному заправлять пододеяльник у него не хватало ни сил, ни терпения.
В субботу утром Даниил открыл глаза от странной, давящей тишины.
Он сел на кровати и сжал руками тяжелую, гудящую голову. В доме было промозгло и влажно. Сквозь тусклый утренний свет он оглядел комнаты — и вдруг увидел их по-настоящему.
Это был уже не обычный беспорядок, а какое-то опустошение. У плиты чернела копоть, скатерть покрывали жирные разводы, на подоконниках лежал слой пыли, на полках буфета валялись пустые консервные банки. Его руки, привыкшие к железу, ломам, домкратам и кувалдам, ныли так, будто он всю ночь разгружал щебень. Спину тянуло от бесконечных ведер, колени саднило после ползания по ванной с тряпкой.
И тут его словно ударили по затылку.
Он вспомнил.
Вспомнил, как все эти десять лет каждый вечер переступал тот же самый порог. В доме всегда было тепло: печь ровно гудела, у входа — чистый коврик, рядом аккуратно стояли тапочки, нигде ни соринки. На столе его ждала горячая еда — не магазинные слипшиеся полуфабрикаты, а густые щи с косточкой, сверху золотился жирок; румяные пироги с брусникой; соленые рыжики; рассыпчатая картошка с топленым маслом и укропом. В шкафу ровными стопками лежали выстиранные рубашки, пахнущие свежестью и ветром, выглаженные так, что складка на рукаве была острой, как лезвие. В ванной всегда висело сухое полотенце. Постель пахла лавандой и морозным воздухом.
Когда только Наталья все это успевала?
Она уходила на работу к восьми, возвращалась около пяти. По дороге еще заходила в магазин, несла домой тяжелые сумки. И ни разу, ни единого раза не сказала, что устала. Крутилась без остановки — тихо, незаметно, без жалоб и упреков. А он являлся хозяином, усаживался за стол, кривил рот и искал, к чему придраться: хлеб нарезан неровно, суп солоноват, на буфете пыль.
Даниил поднялся, дошел до зеркала в прихожей и уставился на себя.
Из мутного стекла на него смотрел не крепкий мужик и не хозяин дома, а надутый, слепой болван с сажей на щеке и мелкой злостью в глазах.
— Скотина ты, Даниил, — произнес он вслух сипло, почти сорвавшимся голосом. — Самая настоящая скотина. Наталья тебе целую жизнь по крупице складывала, а ты этого даже не видел.