вдруг умолк и перестал жевать.
— Наталья Андреевна, вы ведь почти каждый вечер у третьего перрона стоите? — негромко, будто боясь задеть, спросил он. — Я вас вижу, когда поздно из бокса ухожу.
Я опустила половник обратно в кастрюлю.
— Иногда бываю там, Алексей. Воздухом дышу.
— Воздухом! — Сергей резко отодвинул стул, и ножки неприятно скрипнули по полу. — Мне ты тоже про воздух рассказываешь. Дома по вечерам тебя нет, зато без твоего голоса вокзал, видишь ли, развалится! Ты мне жена или начальница автостанции? Я с утра до ночи за рулём, домой прихожу, а тебя опять где-то носит.
— Сергей, не надо при людях, — тихо попросила я и сама услышала, как жалко прозвучали эти слова.
Он поднялся. Лицо у него пошло неровными красными пятнами.
— Хватит изображать из себя царицу! Будешь сидеть дома и помнить, где твоё место!
Я сделала шаг к нему. Хотела хотя бы спросить, когда он в последний раз ждал меня так, как я ждала других. Но Сергей уже вышел в коридор и с такой силой захлопнул кухонную дверь передо мной, что в серванте тонко звякнули стаканы.
И в этот миг я неожиданно усмехнулась. Даже сейчас не понимаю, откуда во мне взялась эта усмешка. Просто он сказал: «знай своё место», — а я сразу подумала о третьем перроне. Вот там я действительно знала всё до последней трещинки в бетоне.
Валентина Сергеевна заметила моё выражение лица и вдруг рассмеялась. Не злорадно, нет, скорее от нелепости самой ситуации. Но от этого смеха мне стало только больнее. За столом сидели гости, а я стояла у двери, которую только что захлопнули у меня перед носом.
— Царица, — выдохнула свекровь сквозь смех, но тут же осеклась: я уже снимала куртку с крючка. — Наталья, ты куда собралась?
— На своё место, — ответила я.
Сергей выглянул из коридора, но я не стала дожидаться новой вспышки. Подхватила ключи и вышла из квартиры. На часах было двадцать один десять. До последнего автобуса из Сум оставалось ровно полчаса.
Следующая дверь за моей спиной не грохнула. Я только услышала, как Ольга тихо спросила, не пойти ли за мной. Валентина Сергеевна ответила: «Подождите». Раньше она обязательно объявила бы, во сколько мне положено вернуться. В тот вечер почему-то промолчала.
До автовокзала было двенадцать минут пешком. Я не торопилась, хотя прекрасно понимала: успею. Через один квартал вдруг заметила, что считаю шаги. Так я делала много лет назад, когда Кирилл был маленьким и мы вместе запоминали дорогу домой.
У нас с Сергеем есть сын. Кириллу двадцать два. Он родился тридцатого июля две тысячи четвёртого года, вырос под мои вокзальные объявления и уже в пять лет мог определить автобус по звуку мотора. В две тысячи двадцать втором он окончил школу и уехал в Сумы учиться на автомеханика. Сергей тогда ходил довольный: мол, сын продолжит наше транспортное дело.
Сначала Кирилл звонил каждый вечер. Потом начались занятия, общежитие, подработка по выходным. Звонки стали редкими, но сообщения он всё равно писал. А десятого декабря две тысячи двадцать третьего года за ужином всё рухнуло.
Кирилл позвонил и сказал, что после колледжа хочет остаться в Сумах — его берут в мастерскую к хорошему мастеру. Сергей же уже давно договорился пристроить сына к нам, в автопарк. Я до сих пор помню, как менялось лицо мужа: он слушал Кирилла и всё сильнее багровел, хотя сын говорил спокойно, без вызова.
— Там тебе никто не родня, а здесь семья, — сказал Сергей. — Я для тебя место выбивал. Ты вообще понимаешь, сколько мне пришлось просить?
Кирилл ответил, что просить было не нужно. Что он хочет сам решить, где ему работать. И тогда Сергей произнёс самое жестокое, что отец может сказать взрослому сыну:
— Раз уж ты у нас такой независимый, живи тогда без нас. Не звони, пока не научишься уважать родителей.
Кирилл спросил: «Мам, ты тоже так считаешь?» Я стояла между столом и дверью, с кухонным полотенцем в руках. Ответ уже поднимался к горлу, но я посмотрела на Сергея — и промолчала.
Сын сбросил звонок. Той же ночью я написала ему, что люблю. Он прочитал сообщение. На следующее уже не ответил. Потом я начала звонить сама: сначала по несколько раз, потом всё реже. Номер был включён, но трубку он не брал. Сергей однажды отправил ему длинное злое сообщение, и Кирилл оставил его без ответа. Оба упрямились. А я боялась даже напомнить о том вечере, когда не смогла встать на сторону сына.
С десятого декабря прошло тысяча сорок дней. Я считала их не потому, что знала, когда всё изменится. Просто каждое утро зачёркивала клеточку в маленьком календарике, который лежал в ящике кассы. Глупая привычка, наверное. Но если день отмечен, значит, он хотя бы не исчез совсем.
Каждый вечер, когда приходил последний автобус из Сум, я выходила к третьему перрону. Не всегда получалось: бывало, болела, а однажды несколько дней не могла выбраться из-за гололёда. Но почти всегда я приходила. Дежурные водители, наверное, так и думали обо мне: Наталья у третьего перрона.
Если Кирилл когда-нибудь вернётся, я не хотела, чтобы он увидел пустую платформу.
В двадцать один двадцать пять я уже была на автовокзале. Третья касса закрывалась, Ирина катала по залу ведро с водой, в окошке дежурного ещё горел свет. Я остановилась у края крытого перрона. Мелкая морось пробиралась за воротник, табло привычно гудело над головой.
Никто не обязан был ждать меня здесь. И всё же в какой-то момент мне почудилось, будто за стеклянной дверью стоит человек. Мужская фигура в тёмной куртке. Рассмотреть я не успела и отвернулась к дороге.
В двадцать один сорок три автобус вынырнул из-за поворота — на три минуты позже расписания. За рулём был пожилой Коваль, наш дальний однофамилец. Машина мягко затормозила, двери с шипением раскрылись.
Сначала вышла женщина с ребёнком. За ней мужчина с чемоданом, у которого всё время заедало колесо. А потом на нижней ступеньке задержался молодой парень.
Худой, в лёгкой куртке, с зелёным рюкзаком за плечом. На лямке белели мои неровные стежки.