Когда-то, перед самой дорогой, эта лямка разошлась, и я, не найдя другой нитки, прихватила её белой — как попало, наспех, лишь бы держалось.
Парень вскинул глаза. И воздух будто застрял у меня в груди.
— Мам, — тихо произнёс Кирилл.
Я не кинулась к нему сразу. Сделала один шаг, потом словно упёрлась во что-то невидимое и замерла. Он тоже не двигался: смотрел то на меня, то на открытые автобусные двери, будто ещё оставлял себе возможность шагнуть назад и уехать.
— Я приезжал трижды, — неожиданно сказал он. — Ты об этом не знала. Двадцать восьмого декабря позапрошлого года. Потом в марте прошлого. И этим летом, двадцатого июня.
Про март я знала. Алексей тогда сказал, что видел в зале парня, очень похожего на Кирилла. Я заставила себя решить, что ему показалось. Потому что иначе пришлось бы признать страшное: сын был рядом, приезжал домой, но так и не подошёл ко мне.
— Я приезжал засветло, — продолжил Кирилл. — Садился возле кофейного автомата. Слушал, как ты называешь рейсы. Потом брал билет обратно, на вечерний автобус в восемнадцать тридцать. Каждый раз собирался подойти к третьей кассе. И каждый раз не мог.
— Почему, Кирилл?
Он крепче сжал пальцами лямку рюкзака.
— Потому что тогда я спросил, с кем ты — с папой или со мной. А ты промолчала. Я решил, что мне там уже нет места. А потом стало стыдно за своё упрямство. Колледж окончил, работу нашёл, жизнь вроде пошла. Но после года тишины набрать номер оказалось труднее, чем после одной недели.
Я могла бы начать объяснять: что растерялась, что испугалась, что не поняла, как правильно поступить, что ссора захлестнула всех сразу. Но впервые за много лет я не стала подбирать слова, которые сделали бы меня менее виноватой.
— Я должна была встать рядом с тобой, а вместо этого молчала, — сказала я. — Прости меня, сынок. Мне тогда самой хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. Но за то молчание я себя корю каждый день.
Кирилл провёл рукавом по носу.
— А я приезжал твой голос услышать. В Сумах одна женщина на станции как-то объявила рейс почти так же, как ты. Меня после этого будто накрыло. Шёл вечером после смены по улице и всё слышал, как ты говоришь: «Пассажиров просим пройти к выходу». Я тогда билет купил сразу, даже не думая.
— Ты сейчас надолго?
— До понедельника. Потом поеду назад: мастерская, смена. Но я хочу приезжать. И звонить. Если вы… если ты не против.
Я сама обняла его. Ладонь легла на влажную ткань куртки, а под ней были те самые узкие плечи, до боли знакомые. Мы стояли на краю перрона, и я впервые за вечер перестала смотреть на дорогу. Больше не нужно было.
— Кирилл, — раздалось позади.
У стеклянных дверей вокзального зала стоял Сергей. Позже я узнала: когда я вышла на перрон, Алексей рассказал ему про мои вечерние дежурства у третьей платформы. Сергей пошёл следом и долго оставался за стеклом. Не решался выйти — ведь совсем недавно сам же велел мне сидеть дома.
Теперь он смотрел на сына и будто не мог заставить себя сделать последние несколько шагов.
Кирилл отстранился от меня. Лицо у него сразу стало настороженным.
— Пап, я приехал не просить место в автопарке. И из мастерской я не ушёл. В понедельник уеду обратно. Просто хочу поговорить с мамой. Если тебе это не нравится, я могу пока приезжать только к ней.
Сергей сначала кивнул, потом мотнул головой, словно спорил сам с собой. Он полез в карман и достал сложенный вчетверо листок — расписание автобусов на Сумы, мятое, с затёртыми сгибами.
— Я его ещё весной взял, — произнёс он. — Всё собирался поехать. Володя из гаража предлагал довезти, а я отвечал, что занят. Ты тогда был прав: не надо было решать за тебя. Я хотел, чтобы всё вышло по-моему, а не так, как нужно тебе.
Он замолчал. На перроне отчётливо слышалось, как потрескивает остывающий двигатель автобуса.
— И когда я сказал «не звони», — продолжил Сергей, — это было зря. Не имел я такого права. Потом хотел сам позвонить первым, но каждый раз представлял, что ты мне ответишь. Злился будто на тебя, а на самом деле — на себя.
Кирилл смотрел на смятый листок. Потом протянул руку и забрал его.
— Там есть рейс на восемнадцать тридцать, — сказал он, расправляя бумагу. — Можешь как-нибудь приехать. Только без нотаций.
— Постараюсь, — ответил Сергей. — С нотациями у меня как раз всё выходит хуже всего. Можно я тебя обниму?
Кирилл сам сделал шаг навстречу. Сергей обнял его неловко: одной рукой прижал к себе, другой придержал рюкзак, будто боялся помешать. И стоял так долго, что пожилой водитель приехавшего автобуса погасил свет в салоне и ушёл, ни разу их не поторопив.
В этот момент я вдруг вспомнила, как каждый год пятнадцатого августа Сергей возвращался с работы, ложился и отказывался ужинать. Именно в этот день Кирилл когда-то уехал учиться. Я думала, муж просто сердится. А теперь поняла: он тоже ждал. Только ждал так, что рядом с ним невозможно было приблизиться.
Я попросила Ирину открыть мне служебную дверь в кассовый блок: свою связку я уже сдала после смены. Она как раз собиралась повторить сообщение о последнем прибывшем рейсе — на привокзальной площади один динамик барахлил, и встречающие подходили поздно. Ирина взглянула на Кирилла, потом на Сергея, молча достала ключ и отвернулась, пропуская меня внутрь.
В комнате громкой связи всё ещё светила настольная лампа. Ночной дежурный поднял на меня вопросительный взгляд. Я кивнула в сторону сына за стеклом. Он всё понял без слов и подвинул ко мне микрофон.
— Рейс сто восемнадцать, Сумы — Полтава, прибыл, — произнесла я. — Пассажиров просим пройти к выходу.
А потом сказала то, чего не было ни в одной инструкции. За двадцать четыре года работы я бесчисленное количество раз удерживала себя от лишних фраз, поэтому эти слова прозвучали почти вполголоса:
— Пассажира Ковалёва Кирилла Сергеевича ждут дома.
Ирина застыла со шваброй в руках. Ночной дежурный сделал вид, будто занялся журналом. После этих слов я выключила микрофон.