И лишь тогда до меня дошло: пальцы спокойные, не трясутся. Раньше стоило только подумать, что Кирилл опять не появится, — ладони сразу становились чужими. А теперь дрожи не было.
Снаружи хлопнула автомобильная дверца, и я мгновенно повернула голову. Привычка ждать не растворяется за одну минуту. Наверное, ей ещё долго придётся уходить из меня.
Валентина Сергеевна появилась ближе к десяти. Как выяснилось, она тоже не усидела дома после нашего застолья. В руках у неё был мой шарф, забытый на спинке стула, и её старенький зонт — по прогнозу дождь должен был усилиться. Увидев Кирилла, она остановилась так резко, будто перед ней внезапно погасло табло. Даже своё вечное «отправление через две минуты» не произнесла.
— Ба, — сказал он негромко. — Привет.
Она зачем-то тронула брошь, хотя та и так сидела ровно, потом взяла внука под руку.
— Сначала зайдём туда, где тепло, а потом уже всё остальное, — сказала она своим обычным командным тоном. Но тут же обернулась ко мне: — Наталья, прости меня за тот смех. Я ведь понимала, куда ты вечерами пропадаешь. Пару раз видела, но лезть не стала. Сегодня Сергей сказал про это место, я сразу поняла, что ты сейчас ответишь, и меня понесло. А тебе-то было больно. Я ещё сверху добавила.
От Валентины Сергеевны я могла ожидать расписания, замечаний насчёт сырости, указаний, куда деть ключи или какую дверь запереть. Но такого признания — никак.
— Почему вы Сергею не рассказали? — спросила я.
Она посмотрела в сторону мокрого перрона.
— Решила, что это не моё. Сорок девять лет я командовала чужими отправлениями и прибытиями, а в собственной семье вдруг выбрала молчание. Удобно вышло, правда? Ты ждала сына, Сергей злился, я делала вид, будто ничего особенного не происходит.
Оправдываться дальше она не стала. Просто сняла свой шарф и замотала им Кириллу шею: тонкая куртка на нём промокла насквозь. Потом не скомандовала, а именно спросила:
— Домой пойдём? Или вам ещё нужно здесь немного постоять?
Мы пошли вчетвером. Кирилл сам нёс свой рюкзак. Сергей потянулся было забрать его, но сын отрицательно мотнул головой, и отец впервые не стал настаивать. Валентина Сергеевна шла рядом со мной, медленнее, чем обычно. А впереди Сергей и Кирилл уже спорили о чём-то совершенно будничном — о моторе старого микроавтобуса в Сумах.
У подъезда Сергей вдруг остановился.
— Ир… Наталья, — поправился он и выдохнул. — Прости за кухонную дверь. И за слова про твою работу тоже. Я ведь столько лет выезжаю под твои объявления, а сегодня при всех сделал вид, будто это ничего не значит.
— Извинение принято, — ответила я. — Но дверями передо мной больше не хлопай.
— Не буду.
Одного обещания было недостаточно, чтобы всё сразу исправилось. Но впервые за этот вечер он не спорил с тем, что я имею право требовать.
Дома было почти одиннадцать. На столе оставались недопитые чашки, в комнате смешались запахи супа, мокрой одежды и чужого одеколона. Кирилл замер на пороге: на стене всё ещё висело расписание рейсов, которое он сам когда-то распечатал нам в девятом классе. Сергей сразу пошёл разогревать ужин, но возле холодильника растерялся — не мог найти кастрюлю.
— Нижняя полка. Синяя, — подсказала я и вдруг рассмеялась. — Она там всегда стояла.
Он достал кастрюлю сам. Валентина Сергеевна взялась за чайник и по привычке начала:
— Отправление через две…
Она осеклась, моргнула и махнула рукой.
— Нет, подождите. Кому чай?
— Мне, — отозвался Кирилл. — Только я сначала мастеру в Сумы позвоню. Скажу, что выйду в понедельник. А то решит, что я совсем пропал.
Он ушёл в комнату с телефоном. Мы втроём стояли и слушали, как он говорит кому-то самые простые, нормальные слова: «Да, до понедельника… Да, у родителей… Нет, всё нормально». Сергей опустился на стул и закрыл лицо ладонями.
Я поставила перед ним чашку. Не потому, что обязана была. Просто мне этого захотелось. Он поднял глаза.
— Ты сама будешь чай? Я налью.
— Буду. Только чуть позже. Мне надо минутку просто посидеть.
На этот раз меня никто не торопил. Чайник вскипел, Валентина Сергеевна выключила его молча и не объявила ни одного отправления.
Утром Кирилл проснулся позже всех — совсем как раньше, когда приезжал на каникулы. Сергей ушёл на рейс в шесть ноль пять, но оставил на столе записку: «Вернусь в семь десять. Если устанете, ужин меня не ждите». Я прочитала её два раза. Потом положила в ящик к календарю, где тысячу сорок дней подряд ставила крестики.
В понедельник Кирилл уехал в Сумы на работу. Мы провожали его втроём. Он пообещал звонить — и уже вечером позвонил, прямо из мастерской, когда переоделся после смены. Сергей первым взял трубку, спросил, как дорога, а потом неожиданно сказал:
— Ладно, не отвлекаю. Маме дай.
Через неделю я стояла у третьей кассы и объявляла очередной рейс на Львов. На табло загорелось: «Сумы». Я машинально посмотрела на часы: до вечернего прибытия было ещё далеко. В сумке завибрировал телефон. Кирилл прислал фотографию автобуса и подпись: «У нас тут такой же старичок. Еле завёлся».
Я рассмеялась одна, за стеклом. Ирина решила, что опять барахлит кофейный автомат.
Снаружи не случилось ничего необыкновенного. Вокзал по-прежнему пах соляркой. Сергей ворчал из-за объездной дороги. Валентина Сергеевна каждое утро поправляла брошь перед завтраком. Но однажды вечером я не пошла на третий перрон. Осталась дома пить чай с мужем: сын уже позвонил и сказал, когда приедет в следующий раз.
Завтра автобус снова придёт в 21:40. Его объявят по громкой связи. И если кто-то выйдет последним, с зелёным рюкзаком за плечами, я встречу его. Не потому, что должна каждый вечер стоять у края платформы, а потому, что мы так договорились.
За двадцать четыре года работы я поняла главное о расписаниях: задержавшийся рейс всё ещё можно дождаться. Но куда лучше, когда пассажир знает — ему есть кому позвонить.