На эти деньги я могла бы тянуть почти десять месяцев — покупать продукты, платить коммуналку, лекарства. Десять месяцев моей пенсии у них превращались в десять дней у моря, в красивом отеле.
— Ну что ж, хорошо, — выдавила я. — Отдыхайте, раз решили.
— А почему бы и нет? — Андрей расплылся в улыбке, и на его запястье сверкнули часы. Я в таких вещах не разбиралась, но сразу было видно: не дешёвка с рынка. — Мы работаем, зарабатываем. Значит, можем себе позволить.
Могут позволить. А я, значит, уже ничего не могу. Хотя я тоже всю жизнь не на печи лежала. Тридцать лет в школе: утренники, ночные проверки тетрадей, бесконечные собрания, чужие дети, которых я учила читать, считать, жить по совести. И где теперь моё право хотя бы раз нормально отдохнуть?
— А тридцать первого дети с кем будут? — спросила Наталья, появившись из комнаты.
— Ну с мамой же, — Андрей даже не посмотрел на меня по-настоящему, просто кивнул в мою сторону, словно показывал на табуретку у стены. — Правда, Галина Павловна? Вы же привыкли.
Привыкла. Как будто я не человек, а прибор: нажал кнопку — заработала, выключил — стоит в углу и молчит.
Внуки, конечно, остались у меня. И снова начались подъёмы затемно, овсянка, носки, мультики, прогулки, капризы. Только теперь рядом со всем этим постоянно крутилась одна мысль, от которой я пыталась отмахнуться, но она возвращалась снова и снова: они сейчас в Эмиратах, возле тёплой воды, в роскошном отеле. А я тридцать первого декабря стою у плиты с двумя детьми.
Новый год мы встречали втроём. Я накрыла небольшой стол, усадила Марка и Киру, налила им сок, себе — компот. В полночь по телевизору зазвучали праздничные удары часов, а я смотрела на Киру, которая уже клевала носом, и думала: вот он, мой праздник. Не сказать, что плохой. Но не мой. Моих праздников у меня давно не осталось.
А ведь когда-то всё было иначе. Пока был жив муж, мы наряжались, ходили к друзьям, он приносил мне духи, которые выбирал сам, и страшно этим гордился. Мы смеялись до рассвета, строили планы, верили, что впереди ещё много всего. Потом его сердце не выдержало, и в доме стало тише. А последние пять лет мои праздники и вовсе стали чужими.
Каникулы тянулись медленно. Марк подхватил насморк, я закапывала ему нос, поила чаем с малиной, вставала к нему по ночам. Кира скучала по маме с папой, плакала перед сном, и я укачивала её, как совсем маленькую, хотя ей уже исполнилось пять. Я не жаловалась. Дети есть дети, им нужна забота. Только усталость внутри становилась всё тяжелее, будто мокрый снег налипал на плечи.
На другой день я понесла к Наталье забытую Кирой игрушку. Дверь открыла соседка — она поливала у них цветы, ей оставили ключи. Я зашла буквально на минуту, положила игрушку на полку и заметила в прихожей на тумбочке яркий глянцевый буклет: «Турция. Анталия. Лучшие пляжи». Видно, Наталья уже и туда присматривалась.
Я машинально взяла брошюру. На обложке море было такого густого синего цвета, что у меня защемило под рёбрами. Шесть лет я не видела моря. Целых шесть. В последний раз мы ездили ещё с мужем: он обожал воду, мог плавать часами, а я сидела на берегу с книгой и чувствовала себя счастливой. Просто счастливой — тихо, спокойно, без зависти и обиды.
Я вернула буклет на место. Не для меня это. У меня же внуки.
Вечером Марк долго капризничал и никак не хотел засыпать. Я читала ему одну и ту же сказку уже третий раз, голос сел, глаза слипались. А перед глазами всё равно стояло то синее море с обложки.
— Бабушка, а почему ты грустная? — вдруг спросил Марк.
— Я не грустная, мой хороший. Просто устала немного.
— А мама с папой на самолёте улетели. Очень высоко. Они мне фотографию прислали, там бассейн как будто прямо в море.
— Улетели, — тихо ответила я. — А теперь спи.
Он наконец уснул. А я ещё долго сидела в темноте и пыталась вспомнить, когда сама куда-то летала. И не вспомнила. Кажется, я вообще ни разу в жизни не была в самолёте.
После праздников Наталья с Андреем приехали за детьми. Наталья была загорелая, довольная, вся будто светилась.
— Мам, там было просто невероятно! Спасибо, что выручила с детьми.
— Не за что, — сказала я.
И это прозвучало честно. Действительно не за что. Ни нормальной благодарности, ни вопроса, как я тут справлялась одна с двумя внуками, спала ли, ела ли, не болела ли.
Когда дверь за ними закрылась, я впервые позволила себе подумать: а что, если и мне однажды поехать? Просто к морю. Одной. Для себя.
Глупость, конечно. Кто же меня отпустит.
Весной всё повторилось почти дословно. Начались каникулы — детей снова привезли ко мне. Я снова готовила, укладывала, гуляла, стирала, мирила, лечила, развлекала. И именно тогда произошло то, после чего во мне что-то окончательно треснуло.
В субботу у Натальи с Андреем собрались гости. Я занесла банку домашнего варенья — ещё осенью обещала Наталье передать. Дверь в квартиру оказалась неплотно прикрыта. Изнутри доносились смех, музыка, звон бокалов. Я уже хотела войти и позвать кого-нибудь, но из комнаты донёсся голос Андрея.
— Да какие проблемы с детьми? — говорил он кому-то весело, явно хвастаясь. — У нас бесплатная няня есть. Тёща. На каникулы отвезли — и руки развязаны. Лети куда хочешь.
В комнате засмеялись. Потом кто-то спросил, не неудобно ли так часто оставлять детей.
— А что неудобного? — отозвался Андрей. — Ей только в радость. Пенсионерка, дома сидит, заняться особо нечем, а тут при деле. Мы же ей не платим — своя бабушка, не чужой человек. Дешевле варианта просто не бывает.
Снова раздался смех. Потом женский голос с завистью сказал:
— Везёт вам. Нам вот няню за двенадцать тысяч грн в месяц приходится нанимать.
— Вот именно, — подхватил Андрей. — А у нас бесплатно и круглосуточно. Захотели — привезли, устали — забрали. Идеальная система.
Я замерла за дверью с банкой варенья в руках. Бесплатная няня. Значит, вот кто я для них. Не Галина Павловна, не мама, не бабушка. Няня. Бесплатная. Потому что родная. Потому что можно пользоваться сколько угодно и не считать нужным даже спросить, как я себя чувствую.
Пальцы сами сжались на стекле так сильно, что побелели костяшки. Я испугалась, что банка треснет у меня в руках.
В квартиру я так и не вошла. Осторожно поставила варенье на коврик у двери и стала спускаться по лестнице, стараясь не шуметь. Сердце билось так громко, что отдавалось в висках. Очки запотели от слёз, я сняла их и вытерла дрожащими пальцами.
Всю дорогу домой в ушах стоял тот смех. И одно слово — бесплатная. Словно меня взвесили, оценили и повесили ценник: ноль. Ничего не стоит. Своя же, куда денется.
Домой я добралась будто не своими ногами.