Конечно, это было неправдой. Елена внимательно посмотрела на него, словно впервые за долгое время увидела по-настоящему: осунувшееся лицо, усталый взгляд, слишком свободную на плечах старую одежду. На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость или сомнение, но она тут же взяла себя в руки.
— Береги себя, Андрей, — тихо сказала она.
— Ты тоже, Елена, — ответил он почти без выражения.
Мама подняла сумки, аккуратно оглядела прихожую, будто прощалась не только с квартирой, но и с целой частью своей жизни, а потом вышла. Отец ещё долго стоял у окна и смотрел вниз, туда, где машина медленно отъезжала от подъезда. Когда она скрылась из виду, он вернулся в комнату, опустился на диван и отвернулся к стене.
Я стояла рядом совершенно потерянная. Мне хотелось найти правильные слова, утешить его, как-то удержать от этой глухой пустоты, в которую он будто проваливался у меня на глазах. Но ничего подходящего не находилось. В итоге я просто села рядом и обняла его за плечи. Он не оттолкнул меня, но и не ответил на объятие — лежал неподвижно, словно все силы разом оставили его.
С тех пор минул уже год. Мама живёт насыщенно и свободно: ходит на встречи, ездит по делам, общается с людьми, улыбается чаще, чем я помню за всё своё детство. Недавно она призналась, что в её жизни появился мужчина. И я вижу: рядом с ним она действительно расцветает, будто наконец позволила себе быть не только женой и матерью, но и просто счастливой женщиной.
А отец всё больше замыкается в себе. Его дни стали похожи один на другой: утром работа, вечером пустая квартира, ужин наспех и телевизор, который он смотрит скорее по привычке, чем из интереса. Я приезжаю к нему, привожу продукты, убираюсь, готовлю что-нибудь, стараюсь разговаривать. Предлагаю записаться куда-нибудь, найти занятие, встретиться со старыми знакомыми или хотя бы чаще выходить из дома. Он каждый раз кивает, будто соглашается, но дальше этих кивков дело не идёт.
Люди вокруг говорят мне, что ему просто нужно время. Уверяют, что боль уляжется, что однажды он встретит другую женщину и начнёт всё заново. Но, глядя на отца, я всё яснее понимаю: он не хочет новой жизни. Он хочет вернуть прежнюю. Ту, где мама была рядом, где всё казалось привычным и нерушимым. Только прошлого уже нет, и никакими уговорами его не восстановить.
Я не могу осуждать маму. Она слишком долго отдавала себя семье, слишком много терпела и слишком часто забывала о собственных желаниях. Она имеет полное право на радость, любовь и спокойствие. Но и отца я не могу назвать виноватым. Он просто жил так, как умел, как его когда-то научили: молчать, работать, не показывать чувств, считать, что если в доме всё внешне спокойно, значит, семья цела.
Теперь он платит за это страшной ценой — одиночеством.
Я словно застряла между ними. Радуюсь за маму и одновременно болезненно переживаю за отца. Люблю их обоих, но помочь могу лишь частично. Пока я не знаю, как вернуть ему интерес к жизни и заставить поверить, что впереди ещё может быть что-то хорошее.
Может быть, время и правда лечит. А может, бывают раны, которые не затягиваются до конца никогда. Ответа у меня нет. Я просто продолжаю приезжать к отцу, заботиться о нём и надеяться, что однажды он всё-таки захочет не доживать в тишине среди воспоминаний, а снова жить по-настоящему.
