Поэтому я выбрала не случайного адвоката из поисковика, а Татьяну Павловну.
Ей было пятьдесят восемь. Невысокая, очень сухая, с очками на тонкой цепочке и жёсткими седыми завитками, она принимала в кабинете на третьем этаже старого здания, где когда-то была поликлиника. Говорила Татьяна Павловна так, словно не беседовала, а оглашала решение суда. В комнате стоял странный запах старых папок и сургуча, хотя сам сургуч, подозреваю, там не использовали ещё со времён позднего совка.
— Начинайте по порядку, — сказала она. — Чувства оставим на потом, если на них останутся минуты.
Я и начала по порядку. Квартира. Кредит за неё закрыли в двадцать третьем. ФОП оформлен на Андрея, но открывался уже в браке. «Ларгус» тоже числился за ним. Сбережений — никаких, потому что всё годами уходило то в ремонт, то в очки, то в лечение Полининых зубов.
— Значит, ситуация такая, — Татьяна Павловна сняла очки, и без них её лицо вдруг стало менее канцелярским, почти живым. — Ваш супруг будет изображать, будто ФОП — исключительно его личная заслуга. Вы, в свою очередь, можете сделать вид, что не представляете его реальной стоимости. Но вы ведь представляете.
— Представляю.
— Во сколько оцениваете?
— Если считать оборудование и действующие договоры, примерно семьсот двадцать тысяч гривен.
— Отлично, — она что-то коротко пометила в блокноте. — Тогда ставим вопрос просто. ФОП и машина остаются ему, а он выплачивает вам половину стоимости — триста шестьдесят тысяч гривен. Квартира — вам и дочери. Такое соглашение он подпишет.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что рядом с ним теперь женщина, которой хочется красивой жизни. А красиво жить на бизнесе, который три года пилят через суд, довольно сложно.
Она не ошиблась. Спустя две недели мы уже сидели в нотариальной конторе, и Андрей ставил подписи под договором о разделе имущества таким широким движением, будто раздавал автографи після матчу. Нотариус, уставшая женщина с лицом человека, которому за день надоели все чужие разводы, ткнула ручкой в нижнюю часть листа:
— Вот здесь. И ещё вот здесь, где отметка.
По условиям соглашения Андрей должен был выплатить мне триста шестьдесят тысяч гривен частями: по тридцать тысяч в месяц, всего двенадцать платежей. Первый — в июне, последний — в мае следующего года. Алименты на Полину шли отдельно: двадцать пять процентов от дохода. И именно в этом месте Татьяна Павловна настояла на формулировке «ежемесячно до десятого числа» — выделила её жирным, почти вызывающе.
— Зря вы так, — Андрей заметил выделение и поморщился. — Я что, совсем уже не человек?
— Вы, Андрей Викторович, человек, — спокойно ответила Татьяна Павловна. — Но жирный шрифт ещё никому не испортил репутацию.
Он фыркнул, но подпись поставил.
Юлия ждала его в машине у входа. Я видела через окно, как она вскинула голову, когда он вышел на крыльцо, и улыбнулась так легко, будто ей только что сообщили о премии или долгожданном отпуске.
В июне начался странно спокойный период. Первый платёж пришёл девятого числа, точно в срок. Я смотрела на уведомление в телефоне и не могла понять, что именно должна чувствовать: облегчение, злость или благодарность за то, что взрослый человек выполнил то, под чем сам подписался. В июле деньги пришли уже двенадцатого. В августе — семнадцатого, с припиской: «Извини, закрутился». Алименты появлялись как попало: то в середине месяца, то двумя переводами, то с голосовым сообщением, где Андрей объяснял, что у него «сейчас тяжело с обороткой».
Я жила на свою зарплату и считала всё до копейки. Домашняя бухгалтерия у меня давно стала отдельным видом мастерства: коммуналка — примерно две с половиной тысячи гривен, продукты — около шести, школа и репетитор по математике — ещё четыре, а всё оставшееся уходило на то, чтобы Полина не чувствовала, будто у нас дома образовалась пустота. В кошельке гулял ветер, но к нему тоже можно привыкнуть. Ирина говорила, что я бьюсь как рыба об лёд. Я тогда подумала, что рыбе хотя бы не надо после этого варить ужин.
По вечерам я стала до блеска натирать стаканы. Вернее, один стакан. Появилась идиотская привычка: сядешь на кухне, возьмёшь полотенце и трёшь стекло до тех пор, пока оно почти не начинает звенеть. Полина иногда заходила, задерживала на мне взгляд на пару секунд и ничего не спрашивала. Просто включала чайник.
— Мам, — сказала она однажды под конец августа, не поднимая глаз от телефона. — Папа написал.
— Что пишет?
— Что у него «временные трудности» и чтобы я не обижалась. Это он о чём?
— О жизни, — сказала я.
— А если нормально объяснить?
Я только пожала плечами и подняла стакан к свету. На стекле остался тонкий след от пальца. Я снова принялась его стирать.
В один вечер мне почему-то захотелось достать из кухонного ящика тот самый серый ключ. Я нашла его среди запасных лампочек, покрутила в руке. Тяжёлый, холодный, с трёхгранной головкой. Такими открывают двери в лифтовые шахты, куда посторонним входить нельзя. От него пахло машинным маслом и совсем немного Андреем. Я подержала его ещё несколько секунд, потом положила обратно и задвинула ящик.
В четверг, одиннадцатого сентября, мне позвонила Татьяна Павловна. Она всегда выбирала обеденный перерыв и звонила ровно в час, будто специально попадала в момент, когда я ещё не успела с головой уйти в отчёты.
— Екатерина Сергеевна, у меня для вас новости. Ваш бывший муж сегодня утром связывался со мной.
— Ему уже недостаточно подписанного соглашения? — спросила я.
— Он просит, — с нажимом произнесла она, и в трубке послышался шелест бумаг. — Это именно его слово. Просит заморозить рассрочку на шесть месяцев. Объясняет это временным спадом: заказов стало меньше, один работник уволился, налоги, аренда склада и прочее. Предлагает перенести выплаты на весну и добавить, как он выразился, символические проценты.
— Сам он мне позвонить не смог?
— Он сказал, что вам это будет неприятно. Такая была формулировка.
— Как трогательно, — сказала я. — Сначала ушёл, потом решил поберечь мои нервы.
Татьяна Павловна выдержала короткую паузу. Потом добавила уже более сухим голосом:
— Есть ещё одна деталь. Он попросил передать, что у вас, возможно, остался его инструмент. Серый ключ на шнурке. И он был бы благодарен, если бы вы его вернули.
Я рассмеялась.