Смех получился негромкий, почти сухой, но в бухгалтерии в конце коридора почему-то сразу притихли. Я вышла на лестницу и остановилась возле подоконника, где много лет торчал несчастный кактус.
— Правильно ли я понимаю, — уточнила я, — что Андрей хочет, чтобы ему дали передышку по долгу в триста шестьдесят тысяч гривен, а заодно просит вернуть ключ?
— В общих чертах именно так.
— Татьяна Павловна, а он пояснил, с чего вдруг ему так понадобилась эта отсрочка?
— Прямо — нет. Скорее намекал. Но я кое-что уточнила. Он сейчас снимает жильё, платит около одиннадцати тысяч двухсот гривен в месяц. Плюс Юлия взяла кредит на какой-то салон красоты. Пока всё завязано на нём.
— В каком смысле на нём?
— Он выступил поручителем, — спокойно пояснила она. — Хотя, строго говоря, к вашему соглашению это отношения не имеет.
Я молча смотрела на кактус. Он, кстати, был ненастоящий — пластиковый, купленный в гипермаркете ещё в две тысячи девятнадцатом. Не увядал он только по одной причине: никто никогда не пытался его поливать. И мне вдруг показалось, что это почти идеальная модель семейной жизни.
— И что вы мне посоветуете? — спросила я после паузы.
— С точки зрения закона вы ему ничем не обязаны. Документы подписаны, условия зафиксированы. За просрочку можно требовать пеню. Но если вы захотите пойти навстречу, я подготовлю дополнительное соглашение.
— А хотите знать, чего хочу я?
— Если сочтёте нужным сказать.
— Я хочу, чтобы он платил так, как обещал. По датам. Без задержек. Как делают взрослые люди, когда ставят подпись под документом. А ключ пусть забирает сам.
— Вы имеете в виду ключ как предлог для встречи?
— Нет, — сказала я. — Я имею в виду ключ как металлический предмет на шнурке.
Татьяна Павловна тихо вдохнула, и по её дыханию я поняла: она улыбается. Не широко, не вслух, а так, уголками губ. Так улыбаются люди, которые за годы практики насмотрелись на разводы во всех возможных вариантах и теперь ценят редкий случай, когда женщина на другом конце провода не рыдает.
— Хорошо, — сказала она. — Я передам ему это в максимально нейтральной юридической форме.
Вечером я пересказала всё Полине. Она сидела за столом, держала в одной руке очки, а другой протирала стёкла краем футболки.
— То есть папа попросил у тебя скидку на деньги, которые сам тебе должен, — подвела она итог. — Примерно как если бы вор вернулся и попросил отдать ему пакет.
— Не надо так говорить.
— Почему? Ты же сама учила: вещи нужно называть своими именами.
— Я говорила это про налоги, — вздохнула я. — А о людях лучше говорить мягче.
— Мягче о людях, — повторила Полина. — А они потом с нами тоже мягче?
Этот вопрос повис где-то между раковиной и холодильником. Ответить мне было нечего.
Что стало ясно потом
Осень тянулась странно — будто фильм, у которого выключили звук. Андрей деньги переводил, пусть и не всегда вовремя. Алименты тоже поступали, неровно, с провалами, но всё-таки приходили. На сообщения он почти не реагировал, и я неожиданно для себя заметила, что это перестало меня мучить.
Позже до меня дошло: ожидание звонка — тоже зависимость. Такая же, как привычка проверять карманы перед выходом или держать дома вещь, давно утратившую смысл. И я постепенно от неё отвыкала.
Ирина приносила новости из своего салона. А уж там, как известно, городские слухи собирались быстрее, чем волосы после стрижки. Клиентки рассказывали, что Юлия недовольна: с Андреем ей, видите ли, скучно. По вечерам он смотрит видео про ремонт лифтов. Храпит. Обидчиво молчит, если она оставляет грязные тарелки.
— Представляешь, — говорила Ирина в декабре, накручивая мне бигуди, — ей двадцать девять, а у него уже возраст такой, что до пенсии рукой подать. Она ему про отпуск на Бали, а он ей — как правильно поменять трос в противовесе.
— Ну, может, это у него такой язык любви, — сказала я.
— Это у него язык полного отсутствия воображения.
В январе я вдруг перестала вытирать стакан. Даже не сразу это заметила. Просто однажды вечером налила себе чай, села на кухне и увидела, что мои руки спокойно лежат на столе. Как две вещи, которым больше не приказано всё время чем-то заниматься.
Тогда я впервые сформулировала это для себя честно: счастливее я не стала. Зато стала ровнее. В моей неделе появилось три тихих вечера, когда никто не спрашивал, куда делись его носки. Я записалась в бассейн, потому что Ирина уверяла: вода смывает всё лишнее. Вода действительно смыла два килограмма и одну старую привычку объяснять взрослым людям очевидные вещи.
Полина тоже менялась. В феврале она подала документы в Луцкий университет на экономический факультет и сказала, что пойдёт в бухгалтеры только при условии, что мне не придётся за это платить дважды. Я посмотрела на неё и подумала, что, кажется, вырастила человека лучше, чем мы с её отцом вместе взятые.
Тогда я ещё не знала, что последний его звонок только впереди.
Просьба
Двенадцатое марта. Четверг. Шесть вечера. Во дворе — серая каша из снега и грязи, на подоконнике — квитанции, прижатые солонкой, чтобы не разлетались. Прошёл ровно год и один день с того момента, как Андрей ушёл.
Я сидела на кухне. На плите стоял суп — не борщ, а самый простой куриный, потому что в тот день у меня не было сил возиться со свёклой.
Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Андрей».
Номер я не удаляла. Не из тоски и не из тайной надежды. Просто по соглашению мне нужно было сохранять с ним связь до мая.
— Алло.
— Кать, это я.
— Слышу.
Он замолчал. В трубке что-то глухо шумело: то ли дорога рядом, то ли старый холодильник. Дышал он тяжело, будто только что поднялся на девятый этаж без лифта.
— Кать, мне надо с тобой поговорить. Не по бумагам. Просто по-человечески.
— По-человечески я вчера напомнила тебе про платёж за январь, — ответила я. — Ты задержал его на сорок дней. Это уже не по-человечески, это строго по документам.
— Я знаю, — голос у него сорвался. — Я виноват. Кать, я всё… я всё испортил.
— Это не новая информация.
— Юлия ушла.
Я ничего не сказала. На кухне капала вода из крана, и капли падали в раковину размеренно, почти как метроном. Изображать удивление я не стала.
— Машину забрала, — продолжил он. — То есть не мою. Ту, которую я оформил на неё.