Она давно мечтала о своей, вот я и влез в кредит. Теперь автосалон закрылся, а мне каждый месяц отдавать по четырнадцать тысяч гривен, пока они не найдут другого поручителя. Квартиру, где мы жили, хозяйка решила продавать, велела съехать до первого апреля. Бригада почти вся разбежалась. Один Витёк остался, да и тот то приходит, то напивается.
— Мне правда жаль, — сказала я.
И это было не притворство. Жалость была. Только не та, на которую он рассчитывал.
— Кать… — Он шумно выдохнул, будто перед прыжком в холодную воду. — Давай попробуем вернуть всё назад.
— Что именно ты хочешь вернуть?
— Ну… нас. Как раньше. Я был идиотом, понимаю. Но ты же знаешь, я не хотел специально тебя добивать. У мужчин под пятьдесят такое бывает: кажется, что жизнь уже уходит, что надо срочно что-то успеть. Меня занесло. Перемкнуло. Теперь я всё осознал. Я хочу домой.
— Домой, — медленно повторила я.
— Катя, я даже не прошу, чтобы ты меня сразу простила. Я прошу только один шанс. Последний. На любых условиях. Я ни во что не буду лезть, честно. Могу жить в комнате Полины, на раскладушке, хоть в коридоре. Только я больше не вывожу так.
Я слушала его и вдруг поймала себя на мысли, что всё это странно замкнулось в ровный круг. Год назад, на этой же кухне, он сидел напротив и требовал: «Давай без истерик». Тогда ему было удобно говорить сухо и по-деловому. Теперь же из него хлынуло столько отчаяния, что оно напоминало прорванную трубу. Наверное, где-то в этом бурном потоке действительно была правда. Но вылавливать её, отделять от жалости к себе и страха мне уже не хотелось.
— Андрей, — сказала я. — Ты помнишь, что забрал с собой в тот вторник?
— Резину. Бритвенный станок. Чемодан.
— Ещё ключ, — подсказала я. — Вернее, не забрал. Искал и не нашёл.
— Какой ещё ключ?
— Серый. На синем шнурке.
— Катя, при чём сейчас этот ключ?
— Он у меня. Ты ведь через адвоката требовал его вернуть, помнишь? Полгода назад. Очень настойчиво требовал именно ключ. А не просил впустить тебя обратно.
После этих слов он надолго замолчал. В трубке слышался только шум дороги и короткие сигналы где-то рядом с ним. Наверное, второй телефон разрывался от звонков — кредиторы, клиенты, кто угодно.
— Ты просто злишься, — наконец сказал он.
— Нет, — ответила я спокойно. — Я бухгалтер. Бухгалтеры не злятся. Они сверяют остатки.
— Кать, не надо так ледяно. Мы же с тобой всю жизнь вместе.
— Не вместе, Андрей. Ты всю жизнь был рядом со мной. Это разные вещи.
— То есть нет?
— То есть завтра приезжай к шести. Я отдам тебе ключ. В квартиру не приглашу. Постоям на площадке.
— Катя, ну прошу тебя…
— Больше мне нечего тебе предложить, — сказала я. — Всё остальное у тебя уже было.
Он молчал, тяжело дыша в телефон. Потом почти беззвучно произнёс:
— Ты даже не представляешь, как мне страшно.
Вот это была первая по-настоящему честная фраза за весь разговор. Я услышала её и сразу поняла: да, он не врёт. Ему действительно страшно. Остаться без жилья, без работы, без женщины, которая много лет подсовывала ему под нос документы, напоминала о сроках и закрывала его дыры. Только боялся он не за меня. Не за Полину. Не за то, что разрушил. Он боялся за себя.
А я двадцать четыре года подряд была специалистом по чужому страху.
Я больше ничего не сказала. Просто завершила звонок и пошла мыть кастрюлю.
На следующий день Андрей появился ровно в шесть. Я открыла дверь в домашней кофте, сунув руку в карман, где лежал тот самый ключ. Он стоял на коврике перед порогом и выглядел так, будто за эти месяцы резко прибавил лет пять. Куртка, которая раньше сидела на нём в обтяжку, теперь висела свободно. Седые короткие волосы отросли, у корней проступали светлые пятна, похожие на первый снег на тёмном асфальте.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он невольно заглянул за моё плечо в прихожую. Оттуда тянуло жареным луком и стиральным порошком. Я не отступила в сторону. Он, кажется, знал, что так и будет, но всё равно ждал другого — как ждут люди, которым заранее известен результат, но они надеются на ошибку в системе.
— Лифт опять барахлит, — неожиданно сказал он, кивнув в сторону лестницы. — Надо мастера вызвать. Там, скорее всего, контакт подгорел.
— Вызову.
— Я могу глянуть.
— Не нужно.
Я вынула из кармана серый ключ на синем шнурке и положила ему в раскрытую ладонь. Он сжал пальцы, и старый шрам на руке сразу побелел. Ладонь у него едва заметно дрожала. Я вдруг поняла, что смотрю не на его лицо, а именно на этот шрам. И во мне не поднимается ни желания поцеловать эту руку, ни желания перевязать, ни желания снова спасать.
— Платёж за февраль — до десятого, — сказала я. — Потом останутся ещё два, до мая. Адвокат напомнит.
— Кать…
— Береги себя, Андрей.
Я закрыла дверь. Замок щёлкнул тихо, почти буднично. Его шаги я слушала до второго этажа. Потом, видимо, он вызвал лифт. Кабина ехала долго — наверное, контакт и правда подгорел.
На кухне Полина сидела над тетрадью по математике и даже головы не подняла.
— Ушёл? — спросила она.
— Ушёл.
— Ты как?
Я не ответила сразу. Поставила чайник, налила себе чай, села за стол. Взяла стакан, покрутила его в пальцах. Впервые за много месяцев стекло не издало тонкого звона, не отозвалось тревожной нотой. Просто молча поймало в себе отражение лампы.
— Нормально, — сказала я. — Суп будешь?
— Буду, — поправила Полина. — Я уже не маленькая, чтобы ты за меня решала.
Мы ели суп под тихую старую песню по радио. Я вспомнила, как год назад на этой же плите остывал борщ, который так никто и не доел. А теперь моя дочь вычерпывала тарелку до самого дна, хмурилась над задачей, и в этом было столько обычной жизни, что мне стало неожиданно спокойно.
Андрей больше не звонил. Платежи приходили вовремя. Однажды от него пришло короткое сообщение — всего одно слово: «Спасибо». Я не удалила его. Но и отвечать не стала.
Иногда я спрашиваю себя: может, надо было пожалеть? Впустить, поставить раскладушку, накормить горячим, дать тот самый последний шанс. Пустила бы я его? Не знаю.
Зато я точно знаю другое: в ящике, где раньше лежали батарейки, теперь свободно. И нужную отвёртку там можно найти сразу.