Свёкор отодвинул хлебницу в сторону, даже не спросив, и разложил документы прямо поверх кухонной клеёнки.
— Смотри. Здесь график, здесь условия. А вот этот лист можешь не изучать, я его сам толком не смотрел.
Наталья всё ещё держала в руках чайник.
— Владимир Сергеевич, вы бы предупредили заранее. Я бы хоть порядок навела.
— Зачем предупреждать? Я к сыну зашёл. — Он ткнул пальцем в верхнюю страницу. — Нам нужна твоя студия на Промышленной. В залог.
Наталья не сразу поняла, что он сказал. Чайник поставить было некуда: весь стол оказался занят бумагами.
— Какая ещё студия?
— Твоя каморка. Двадцать два метра. Стоит пустая, а ты туда раз в полгода приезжаешь только пыль разогнать.
— Я туда езжу.
— Вот и дальше будешь ездить, кто запрещает? — Свёкор уселся на табурет прочно, по-хозяйски, будто собирался ждать приёма у врача. — Поставь чайник на подоконник, Наташ. Я с двух часов на ногах.
Она переставила чайник к вентилятору. Тот уже третий год гонял по кухне тёплый воздух вместе с запахом чужого шашлыка, тянувшим со двора. Июнь выдался такой, что асфальт не успевал остывать даже ночью. У половины подъезда за окнами висели кондиционеры и капали прохожим на головы, а у них — вентилятор из «Авроры» за триста шестьдесят гривен.
— Дмитрий бокс берёт, — продолжил Владимир Сергеевич. — На Автобазовской, там, где раньше автоколонна была. Двести квадратов, ворота нормальные, смотровая яма. Аренда почти даром, хозяин уезжает.
— Ну, поздравляю.
— Не поздравляй, а слушай. Сейчас самый сезон. Все с кондиционерами едут: у одного тёплым дует, у другого фреон ушёл. Заправка — тысяча двести гривен, работы на полчаса. Плюс развал-схождение, плюс всякая мелочь. За лето всё вернём, а зимой можно хоть вообще не открываться.
— Замечательно.
— Ничего не замечательно. Нужны вложения. Станция для заправки, подъёмник, стенд, хороший компрессор, а не тот хриплый агрегат, что у Игоря в гараже кашляет. Шестьсот тысяч гривен.
— Ничего себе.
— Да какие там «ничего себе». По нынешним временам это не сумма, а так. Банк деньги даёт. Дмитрий — заёмщик, я иду поручителем.
— Тогда оформляйте.
— Без залога они считают под тридцать два, — Владимир Сергеевич скривился. — Это же чистый разбой. А с залогом — двадцать три.
— У вас дом есть.
— Дом у меня на арендованной земле, а пристрой я в две тысячи одиннадцатом сам лепил, его в документах вообще нет. Оценщик приехал, посмотрел, хмыкнул и уехал. А доход у меня какой? Пенсия. Банку от меня как от поручителя пользы на копейки.
Наталья опустила глаза на график. Лист лежал к ней вверх ногами, но цифру она всё равно прочитала сразу — слишком уж знакомо выглядело это количество денег. Девятнадцать тысяч двести гривен. И таких платежей — сорок восемь.
Её собственная зарплата составляла примерно девятнадцать тысяч двести гривен на руки. Если давали премию, выходило двадцать тысяч восемьсот. Только премия случалась далеко не каждый месяц.
— Это ежемесячный платёж? — спросила она.
— Он самый, — почти с гордостью сказал свёкор. — Для таких денег — мелочь.
— Владимир Сергеевич, это моя квартира.
— А я разве спорю? Твоя и будет твоей. — Он даже ладони развёл, будто речь шла о пустяке. — Ты вообще ничего не теряешь. Для банка нужна бумажка, формальность. Они у себя галочку поставят, и всё. Квартира стояла — и дальше будет стоять. Через полтора года обременение снимем, ты даже не почувствуешь.
— А если Дмитрий платить не сможет?
— Сможет.
— А если не сможет?
— Наталья. — Свёкор посмотрел на неё так, как смотрят на ребёнка, который никак не усвоит очевидное. — Я в девяносто восьмом дважды оставался ни с чем. И что? Живой, перед тобой сижу.
— Тогда вы не ставили под удар чужое.
— Тогда и ставить было нечего, — спокойно ответил он и начал собирать листы обратно в файл. — Открываемся двадцатого июня, в субботу. Шатёр уже заказан, аванс я внёс. Шары, мангал — всё будет как положено. Так что не затягивай. На решение у нас пять дней.
Когда он ушёл, на клеёнке остался ровный чистый прямоугольник без крошек — там, где лежала папка с документами.
Квартира, в которой они с Антоном жили, принадлежала Антону. Однокомнатная на улице Грушевского, ипотека, оформленная за год до свадьбы. Договор на нём, право собственности на нём, первый взнос — с продажи бабушкиной комнаты, тоже его история. Платить оставалось ещё примерно семь лет.
Наталью туда прописали как жену. И все эти семь лет она переводила мужу половину платежа, а иной раз и больше, если в сервисе у него случался глухой месяц. Просто перекидывала с карты на карту, без назначений и пояснений. Кто вообще пишет комментарии к переводу собственному мужу?
Ремонт тоже тянула она. Конечно, формально они делали его вдвоём, но выбирала, искала, сравнивала и таскала всё Наталья. Плитку в ванную она подбирала три недели: после смены ездила в строительный магазин на Саксаганского, прикладывала образцы к окну, потому что под лампами оттенок всегда обманывал. Обои они клеили в девятнадцатом — светло-серые. Антон тогда ворчал, что цвет как в подъезде, зато через полгода уже рассказывал знакомым мужикам, что у них дома «дизайн».
Студия появилась у Натальи два года назад. Появилась неожиданно и, если честно, как-то нелепо: сама она о такой собственности не просила и даже не думала.
Крёстная позвала её в ноябре, посадила за кухонный стол и сказала без предисловий:
— В среду поедем к нотариусу.
— Зачем?
— Дарственную оформлять. После Гены мне осталась комната на Промышленной. Там бывшее общежитие переделали под маленькие квартиры: двадцать два метра, кухня в углу. Мне она без надобности.
— Татьяна, вы что такое говорите?
— Я в здравом уме, не переживай.
Потом выяснилось, что подарок достался не совсем без хвоста. По документам крёстная Наталье никем не приходилась — ни тёткой, ни бабушкой, просто крёстной. А для налоговой это не родство. Весной пришло уведомление: тринадцать процентов от кадастровой стоимости. Семьдесят две тысячи восемьсот гривен. Наталья закрывала этот долг до самого октября, отказалась от отпуска, а Антон тогда только сказал: «Хороший, конечно, подарочек».
Студия находилась в старом доме почти у промзоны. Слои краски лежали один поверх другого, окно выходило на пустырь, через который тянулась теплотрасса в серой изоляции. Летом внутри стояла духота, как в парной, а зимой батареи жарили так, что приходилось держать форточку приоткрытой. Коммуналка набегала около шестисот гривен летом и почти тысячу двести зимой. Квитанции Наталья забирала раз в три месяца.
Особого плана на эту студию у неё не было. Она просто знала: у неё есть своё отдельное место, маленькое, неудобное, но настоящее. И одно это знание почему-то делало жизнь чуть спокойнее.