Когда Алина ещё училась в колледже, он покупал ей еду, оплачивал разные занятия, подкидывал деньги на нужды. Я никогда не устраивала из-за этого сцен. Дочь — это дочь, у отца есть перед ней обязательства. Только теперь эти обязательства внезапно переступили порог моего жилья и устроились на моём диване так, будто им здесь всегда было место.
В четверг с утра я отправила Алексею сообщение: «Сегодня. Мы так договорились». Ответа не последовало. В тот день я работала на объекте в центре: мы доводили до ума систему в бизнес-центре, а такая настройка требует спокойной головы и внимания к каждой мелочи.
Но я вдруг поняла, что вместо схем, воздуховодов и показателей думаю только об одном: вечером я открою дверь, а они по-прежнему будут в квартире. И что тогда? Звонить в полицию? Поднимать скандал? Выставлять их за порог самой?
Я вернулась домой. Они были на месте.
Максим сидел на кухне и ел мои котлеты. Те самые, которые я налепила в воскресенье, заморозила и собиралась доставать по одной на ужин в течение недели. На плите стояла сковородка, а в ней лежали сразу четыре штуки. Он решил разогреть всё разом.
— Марина Сергеевна, — произнёс он, когда я появилась в кухне, — у вас они почти несолёные. Я добавил соли.
Я молча открыла холодильник. Молоко исчезло. Сыр тоже. В отделении для овощей валялась обглоданная кость — видимо, для Тора.
— Максим, где Алексей?
— В комнате, наверное. Или вышел. Я за ним не наблюдаю.
Алексей оказался в комнате. Он сидел в кресле. Алина снова была в ванной: дверь заперта, за ней шумела вода. Самое время, когда всем надо умыться, переодеться, прийти в себя после работы.
— Алексей, — тихо сказала я, — выйди со мной в коридор.
Я остановилась так, чтобы видеть его глаза.
— Ты обещал. Четверг. Сегодня именно четверг.
— Марина, я с ними поговорил. Они пока остаются.
— Что значит «остаются»? Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Марина, это моя дочь. Я не могу выставить её на улицу.
— Она не на улице. У неё есть деньги, есть парень, они взрослые, им по двадцать два. Мы в их возрасте уже сами разбирались со своими проблемами.
— У них тяжёлый момент. Максим лишился работы, Алина пока устроена только на полставки. Им нужно немного времени, чтобы выкарабкаться.
— Сколько именно времени?
— Не знаю. Может, месяц. Может, два.
Я прислонилась спиной к стене. Обои были гладкие и прохладные. Я сама их клеила два года назад, когда освежала коридор. Алексей тогда помогал мне: грунтовал стены, отмерял полотна, подавал клей.
— Алексей, — сказала я, стараясь говорить ровно, — это моя квартира. Я купила её до нашего брака. Мы это уже обсуждали.
— А я твой муж. Мы семья. В семье друг друга не бросают. Разве не так?
— Семья — это ты и я. Алина — твоя дочь, я это понимаю. Ты её любишь, и это нормально. Но Максим мне кто? А собака мне кто? Почему я должна жить у себя дома так, будто мне здесь уже не осталось места даже в ванной?
Он ничего не ответил. Из комнаты бубнил телевизор. С кухни доносился стук ножа — Максим что-то нарезал. В воздухе стоял устойчивый собачий запах.
— Ладно, — произнесла я наконец. — Если ты ставишь вопрос так, что семья обязана помогать, я помогу. Я сниму им жильё на месяц. За свой счёт. Но здесь они жить не будут.
— Марина, это унизительно. И для Алины, и для меня. Ты хочешь показать, что они здесь чужие?
— Я хочу показать, что это мой дом. Мой, Алексей. Не общий, не семейный, не проходной двор. Мой. Ты живёшь здесь, потому что я тебя люблю. Но это не даёт тебе права вселять сюда людей без моего согласия.
— Алина не чужая.
— Максим — чужой. Собака — тоже. И то, что ты всё решил за моей спиной, — это, Алексей, предательство.
Он вздрогнул, будто я ударила его. Я видела, что ему больно, но ещё яснее видела другое: он искренне не понимал, в чём его вина. В его представлении семья работала просто: родной человек попросил — значит, надо помочь. Дочь позвонила в слезах — значит, нужно спасать. Жена недовольна — значит, её надо убедить, что всё как-нибудь наладится.
Он привык, что рядом всегда находится кто-то, кто подвинется, потерпит, уступит.
— Давай сделаем так, — сказал Алексей после паузы. — Поставим срок. Два месяца. За это время они точно найдут работу и отдельное жильё. Я возьму с Максима слово.
— Максим не работает. Какое ещё слово?
— Найдёт. Он парень с руками, просто сейчас не повезло.
Я смотрела на Алексея и понимала: он говорит это совершенно искренне. Он правда верит в такие вещи. В его мире люди исправляются, трудности проходят, обещания имеют вес.
А в моём мире — мире человека, который настраивает вентиляционные системы, — всё держится на конкретике: метры, шум, сечение воздуховодов, расчёты, показатели. Я слишком хорошо знала: временное очень часто перестаёт быть временным. А рукастые парни, которые не работают, обычно быстро находят объяснения, почему не работают дальше.
— Месяц, — сказала я. — Один месяц. Если через месяц они не съезжают, я подаю на развод.
Алексей побледнел.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
Месяц был огромной уступкой. Неприлично огромной. Я согласилась только потому, что любила Алексея. Потому что шесть лет совместной жизни нельзя просто вычеркнуть одним движением. Потому что он умел быть смешным, по воскресеньям приносил мне чай в постель и всегда спрашивал, как прошёл мой день. Потому что развод пугал меня до холода в груди, а мне было сорок шесть, и я боялась остаться одна.
На следующий день начался настоящий ад.
Хотя, если честно, он начался раньше. Просто теперь я знала, что терпеть это придётся как минимум месяц, и от этого всё стало почти невыносимым. Тор разгрыз угол моего журнального столика. Я пришла с работы и увидела под тёмным лаком светлую древесину, а на ковре — мелкие щепки. Максим только пожал плечами и сказал: «Собаке нужно что-нибудь грызть, у неё инстинкт».
Алина неизменно занимала ванную именно тогда, когда мне нужно было умыться перед сном. Каждый вечер. Я стучала, она отвечала: «Сейчас, минутку», и эта минутка растягивалась на полчаса.
Максим по-прежнему не работал. Он валялся на диване с ноутбуком, который, как выяснилось, принадлежал Алине, и часами что-то смотрел. В конце концов я не выдержала и спросила, как у него продвигаются поиски работы.