— Рассылаю резюме, — ответил он, даже не отрываясь от экрана.
— Куда именно? — уточнила я.
Максим перечислил три фирмы, где искали менеджеров по продажам. Одну из этих компаний я знала: пару лет назад наша бригада монтировала им вентиляцию в офисе. Зарплаты там платили наполовину в конвертах, сотрудники носились по коридорам с глазами загнанных лошадей. Но, как ни крути, это была работа.
— И что? Есть отклик?
— Пока молчат.
— А ты сам им звонил? Напоминал о себе?
Он пожал плечами.
— Зачем? Если я им подойду, сами наберут.
Алина устроилась на полставки в сетевой магазин косметики. Из дома она выходила около часа дня, возвращалась ближе к восьми вечера. Всё оставшееся время крутилась то возле зеркала, то в ванной, то с телефоном в руках. Порой они с Максимом ругались. Тихо, почти шёпотом, но стены в квартире были не настолько толстые, чтобы я ничего не слышала.
Я стояла в своей спальне за закрытой дверью и ловила себя на странной мысли: квартира моя, а чувствую я себя в ней так, будто пришла к кому-то в гости и боюсь лишний раз пошевелиться.
Спустя две недели я обнаружила, что из кухонного шкафа исчез пакет гречки. Потом куда-то делась пачка риса. Следом пропали замороженные котлеты — все до одной, хотя я точно помнила, что оставляла их на ужин. Зато в холодильнике появились продукты, которых я никогда не покупала: дешёвые сосиски, пачка маргарина, нарезанный батон в прозрачном пакете.
Мой сыр, буженина, йогурты — всё стало заканчиваться с какой-то пугающей скоростью. Раньше закупок хватало почти на неделю. Теперь через три дня полки уже пустели.
Я попросила Алексея поговорить с ними о еде.
— Марина, ну они же не посторонние люди, — поморщился он. — Ты что, каждый кусок теперь считать будешь?
— Да, буду, если этот кусок куплен на мои деньги. Это мой бюджет, Алексей. Я работаю, я хожу по магазинам, я готовлю. А они просто открывают холодильник и едят.
Алексей обиделся, будто я сказала что-то ужасно несправедливое.
На третьей неделе Максим вдруг заявил:
— Марина Сергеевна, у вас мебель стоит вообще нерационально. Диван лучше поставить к окну, а телевизор перенести на противоположную стену. Тогда не будет бликовать экран.
— Благодарю за совет, но меня всё устраивает.
— Да нет, правда неудобно же, — не сдавался он. — Мы с Алиной уже прикинули: если диван развернуть, места станет больше. И Тору нормально будет лежать, а то он в коридоре постоянно под ногами путается.
Я посмотрела на него прямо.
— Максим, это моя мебель и моя квартира. Я расставила всё так, как удобно мне. Ничего передвигать не надо.
Он задержал на мне взгляд. В нём не было злобы или вызова. Скорее искреннее непонимание. Он действительно не мог взять в толк, почему я сопротивляюсь. В его представлении он предлагал очевидное улучшение, а я капризничала из принципа.
Через четыре дня я вернулась с работы и застыла в прихожей.
Диван стоял у окна.
Телевизор оказался у противоположной стены. Журнальный столик был задвинут в угол. На ламинате, там, где раньше стоял диван, остались тёмные вдавленные следы от ножек: мебель была тяжёлая, и её, похоже, просто тащили по полу. Тор развалился на ковре и с хрустом грыз пластиковую бутылку.
Я остановилась на пороге гостиной. Внутри поднялась ледяная, звенящая ярость — такая, от которой холодеют руки и будто пропадает голос. Я молча прошла на кухню. Там сидел Максим и спокойно пил чай.
— Кто разрешил двигать мебель? — спросила я.
Он поднял на меня глаза.
— А что такого? Мы аккуратно.
— Я не спрашивала, аккуратно или нет. Я спросила: кто дал разрешение?
— Марина Сергеевна, ну вы чего? Мы же хотели как лучше. Алексей Дмитриевич сказал, что можно попробовать.
Алексея дома не было. Я достала телефон и набрала его номер. Он был на работе: в трубке шумела автобаза, слышались мужские голоса и глухой рокот двигателя.
— Алексей, ты разрешил переставлять мебель в моей квартире?
— Марина, они помочь хотели, — начал он. — Максим сказал, что диван стоит неудобно.
— Ты разрешил или нет?
— Ну… я сказал: если осторожно, пусть попробуют. А что случилось? Поцарапали что-то?
— Дело не в царапинах. Дело в том, что ты позволяешь другим людям распоряжаться моими вещами в моём доме. У тебя нет такого права.
— Марина, перестань. Это же просто мебель.
— Это моя мебель. В моей квартире. Ты живёшь здесь, потому что я согласилась. Они живут здесь, потому что ты так решил.
На другом конце повисло молчание. Потом Алексей устало выдохнул:
— Вечером поговорим.
— Нам не о чем говорить. Я всё сказала.
Я отключила звонок. Меня буквально трясло. Максим смотрел на меня из-за стола и чуть улыбался. Не нахально, нет. Скорее растерянно. Но в этой растерянности всё равно читалось: ну разве можно так из-за какой-то ерунды?
Я ушла в спальню и заперлась на ключ. Там ещё сохранялся мой порядок. Моя кровать. Мои шторы. Мои книги на полке. Шкаф с моей одеждой, и только с краю — вещи Алексея.
Я села на край кровати и просидела так, наверное, около часа, не включая свет и почти не двигаясь.
На четвёртой неделе я сказала Алексею, что подаю на развод.
Он сидел на кухне, когда я вошла и положила перед ним распечатанный бланк заявления о расторжении брака. Спорить о разделе имущества нам было не о чем. Квартира принадлежала мне. Машина — тоже моя. Банковский вклад был оформлен на меня. У Алексея оставалась его старая иномарка и гараж в кооперативе, записанный на него. Делить было нечего.
— Ты серьёзно, — произнёс он.
Это прозвучало не как вопрос. Он смотрел на лист бумаги, и, кажется, только в этот момент до него по-настоящему дошло, что происходит.
— Алексей, я просила месяц. Месяц прошёл. Они не уехали. Ты ничего не сделал, чтобы они уехали. Более того, ты позволил чужому человеку распоряжаться моим домом.
— Он не чужой! — резко сказал Алексей. — Он парень моей дочери!
— Для меня он чужой. И твоя дочь, при всём моём уважении, здесь не живёт. Она гостья, которая слишком задержалась. А гостья, начинающая переставлять мебель по своему вкусу, уже перестаёт быть гостьей. Это похоже на захват территории.
— Марина, ты не понимаешь, — он провёл рукой по лицу. — Алина — моя родная дочь. Я после развода почти не видел, как она росла. Она выросла без меня, и я перед ней виноват. Я не могу сейчас взять и выгнать её за дверь. Ты бы смогла? Если бы у тебя была дочь?
У меня детей не было. Но я понимала, о чём он говорит. Я видела его лицо — он действительно мучился. Он разрывался между мной и Алиной. Алексей не был мерзавцем. Он был отцом, который хотел наверстать потерянные годы, и мужем, не способным решить, кого в этой ситуации предать меньше.
— Алексей, я тебе сочувствую.