И говорила я это без всякой иронии. Но дело было вовсе не в Алине. Настоящая проблема заключалась в другом: ты всё решил сам, не оставив мне даже права голоса. Не обсудил, не спросил, не предложил варианты — просто объявил: «Они остаются». Причём остаются в моей квартире. Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты взял на себя право распоряжаться тем, что тебе не принадлежит. А это уже не забота о дочери. Это неуважение ко мне.
— Марина, я тебя уважаю.
— Нет, Алексей. Уважение выглядело бы иначе. Ты мог бы сказать: «Марина, у Алины беда, давай подумаем, чем мы можем ей помочь». Вот это был бы разговор. А ты поставил точку за нас обоих: «Они будут жить здесь». Это не просьба. Это распоряжение.
Он опустил взгляд. Спина у него как будто сразу стала ниже, плечи съехали вперёд. Я видела: ему тяжело, он растерян, подавлен, но всё ещё ждёт, что я отступлю. Он привык к этому. За шесть лет я слишком часто шла навстречу — сглаживала углы, уступала, искала компромиссы там, где мне самой было неудобно. Я была спокойной, понимающей, «правильной» женой. Не лезла в его работу, не упрекала за усталость, не ковырялась в прошлом. И, похоже, он решил, что так будет всегда.
— Марин, дай мне ещё пару недель, — тихо попросил он. — Я сам найду им жильё. Если понадобится, возьму кредит. Только не разводись со мной.
— Алексей, ты всё ещё не слышишь меня. Речь не о двух неделях и не о месяце. Я больше не ощущаю себя дома. Я возвращаюсь после работы и не могу сесть на собственный диван, потому что там развалился Максим. Не могу спокойно зайти в ванную — там Алина. Открываю холодильник и вижу продукты, которые я не покупала и которые мне неприятны. Моё полотенце пахнет чужим кремом. Мою мебель переставляют без спроса. В моей квартире хозяйничают посторонние руки. А когда я пытаюсь сказать, что это ненормально, мне отвечают: «Ну и что тут такого?»
Я замолчала. Алексей тоже не произнёс ни слова. На кухне ровно гудел холодильник. Из гостиной тянулся звук телевизора — Максим смотрел какой-то сериал. В прихожей тихо заскулил Тор.
— Знаешь, что мне сказал Максим? — спросила я после паузы. — Он заявил: «Хозяин здесь теперь твой муж». Именно так. При мне. И при Алине.
Алексей резко поднял глаза.
— Он правда это сказал?
— Да.
— Я поговорю с ним.
— Не надо. Разговор уже ничего не изменит. Понимаешь, Алексей, если человек позволяет себе такое в моём доме, значит, он уверен, что имеет право так говорить. А такая уверенность сама по себе не появляется. Кто-то ему её дал.
Алексей покраснел. Он прекрасно понял, кого я имею в виду.
На следующий вечер я снова вернулась в квартиру. Едва открыла дверь, как в лицо ударил тяжёлый собачий запах. В прихожей валялись кроссовки Максима — грязные, с комьями засохшей глины на подошвах, хотя на улице асфальт был сухой. Где он вообще умудрился так их уделать? Тор лежал поперёк прохода на своём привычном месте. Я молча переступила через него, прошла в спальню, села на край кровати и набрала номер риелтора.
— Мне нужна квартира посуточно, — сказала я. — На месяц, возможно, на два. Пока будет идти развод.
— Марина Сергеевна, есть хороший вариант в соседнем районе. Небольшая студия, мебель, техника, всё необходимое.
— Беру.
На сборы у меня ушло минут двадцать. Документы, ноутбук, несколько комплектов одежды, косметичка, рабочие чертежи. Больше мне ничего не требовалось. Всё остальное — мебель, посуда, книги, шторы, которые я когда-то выбирала почти два месяца, — оставалось здесь.
Когда я вышла в коридор с сумкой, из гостиной выглянула Алина.
— Марина Сергеевна, вы куда?
— Уезжаю.
— А…
Она не закончила фразу. Но я успела заметить, как у неё в глазах мелькнуло странное выражение. Не радость — скорее облегчение, смешанное с испугом. Облегчение потому, что исчезал человек, который требовал соблюдать границы и правила. А страх — потому что она понимала: уходит не просто женщина из квартиры. Уходит жена её отца. И теперь всё изменится. Как именно — никто не знал.
Алексей вышел из спальни и остановился, увидев сумку в моей руке.
— Марина…
— Я свяжусь с тобой, когда нужно будет оформлять развод.
Я закрыла за собой дверь и нажала кнопку лифта. На первом этаже консьержка Людмила Ивановна приподняла взгляд поверх очков.
— Марина Сергеевна, вы это куда с вещами?
— В командировку, Людмила Ивановна.
Она кивнула, но по глазам было понятно: не поверила ни на секунду. В нашем доме консьержки знали всё. Они видели, как месяц назад Алексей привёл в подъезд девушку, парня и собаку. Видели, как теперь я ухожу одна, с сумкой. Людмила Ивановна была женщиной наблюдательной, ей не требовалось объяснять очевидное.
Я села в машину и поехала в арендованную квартиру. Там не было чужой собаки в прихожей. Не висели мокрые полотенца на бортике ванны. С кухни не тянуло запахом дешёвых сосисок. Было тихо. Пусто. Чисто. И впервые за долгое время — моё.
Через три дня Алексей начал звонить каждый вечер. Сначала я не отвечала. Потом всё-таки взяла трубку.
— Марина, они уехали, — сказал он сразу.
— Когда?
— Сегодня. Я сказал им, что мы разводимся из-за этой ситуации. Алина плакала. Максим вышел из себя, кричал, что мы их предаём. Но вещи они собрали. И Тора забрали. Я помог им найти комнату на окраине Киева, дал денег на первый месяц.
— Хорошо.
— Марина, вернись. Я всё исправлю. Я правда понял, что натворил. Прости меня.
Я молчала. В трубке было слышно его дыхание. Я представила его одного в нашей — нет, в моей — квартире. Пустая гостиная. Диван снова стоит у окна. У журнального столика обгрызен угол. В холодильнике, наверное, до сих пор лежат чужие сосиски. И Алексей ходит по комнатам, смотрит на всё это и наконец осознаёт, до чего довёл ситуацию.
— Алексей, — сказала я наконец, — я подумаю.
— Я люблю тебя.
— Я знаю.
Я отключила звонок и осталась сидеть на краю чужой кровати в съёмной студии. За окном шумел проспект. На тумбочке лежали чертежи воздуховодов — утром снова нужно было ехать на объект, сверять спецификации, проверять расчёты. Жизнь, как ни странно, продолжалась.
Я ещё не знала, смогу ли простить Алексея. Но одно понимала абсолютно точно: если я и вернусь, то только на своих условиях. Больше никаких «они всего на пару дней». Никаких «это же семья». Квартира, купленная до брака, не превращается в проходной двор для родственников мужа. И на этом точка.
А вы бы смогли простить мужа на моём месте?