— Объясни, почему ты отправил Оксане сорок четыре тысячи гривен, даже не спросив меня? — Наталья поставила мобильный на кухонный стол дисплеем вверх. На экране еще горело сообщение из банковского приложения.
— Потому что у нее сейчас настоящий тупик, — Андрей даже не повернул головы от телевизора, где шли вечерние новости. — А мы с тобой как-нибудь дотянем до следующей зарплаты.
Наталья медленно опустилась на табуретку. Она вдруг особенно остро почувствовала, как ледяная сырость из промокших насквозь сапог пробралась через тонкие носки к пальцам. От остановки ей пришлось идти через весь район пешком, лавируя между глубокими лужами, в которых плавала снежная каша. Но толку от этих попыток было мало: подошва на правом сапоге лопнула еще несколько дней назад, и теперь внутри при каждом шаге противно хлюпало. Ноги ныли от холода, а в голове весь вечер держалась одна утешительная мысль: сегодня начислили премию за закрытие тяжелого годового аудита, и уже завтра она наконец зайдет в обувной магазин.
— Какая такая катастрофа случилась у твоей взрослой сестры, что ей понадобились сорок четыре тысячи гривен из моего счета в девять вечера? — спросила Наталья тихо. Голос прозвучал глухо, но на удивление спокойно.
Андрей раздраженно скривился, взял пульт, убавил звук и только тогда соизволил посмотреть на жену. На его лице отразилось привычное недовольство человека, которого оторвали от чего-то действительно важного ради пустых, как ему казалось, женских претензий.
— Оксане предложили срочную поездку с новым руководством, — произнес он с таким нажимом, будто разъяснял очевидную вещь ребенку. — Туда едут главные люди из их холдинга. Ей обязательно нужно там быть, чтобы закрепиться на месте и обзавестись нужными знакомствами. Такие возможности не каждый день выпадают. Ты своим бухгалтерским мозгом вообще понимаешь, что это значит?
— Своим бухгалтерским мозгом я прекрасно понимаю другое, — Наталья сжала озябшие пальцы, пытаясь остановить мелкую дрожь. — Эти сорок четыре тысячи гривен — моя премия за четыре недели без выходных, с переработками и ночными сверками на складе. Две недели назад мы договорились, что деньги пойдут на зимнюю одежду и нормальную теплую обувь для меня. Потому что мои сапоги уже буквально разваливаются на ногах.
— Обойдешься ты без новых сапог! — резко бросил муж, повысив голос и досадливо махнув рукой в сторону прихожей. — До своей конторы доедешь на автобусе, потом целый день сидишь в теплом кабинете и бумажки перекладываешь. Намажешь старые кремом, подклеишь где надо — и спокойно доходишь до весны. Ничего с тобой не случится. А у Оксаны сейчас решается карьера и будущий статус. Ей перед приличными людьми стыдно появляться в прошлогоднем пальто.
Наталья отвела взгляд к темному окну. В стекло размеренно бил мокрый снег, смешанный с дождем. Пять лет их брака вдруг пронеслись перед ней с пугающей ясностью и сложились в одну длинную вереницу точно таких же разговоров. В их семье давно существовала негласная лестница важности, и на самой верхней ступени неизменно стояли желания двадцатисемилетней Оксаночки. Оксане нужно было оплатить курсы визажа, которые она бросила через три недели. Оксане срочно требовались деньги на первый взнос за подержанную иномарку, потому что в общественном транспорте у нее якобы начинались приступы паники. Оксане понадобился новый телефон с хорошей камерой для личного блога, который, по ее словам, вот-вот должен был начать приносить огромный доход.
Андрей работал старшим мастером на станции техобслуживания и зарабатывал вполне обычно, без особого запаса. Однако помощь младшей сестре он считал почти священной обязанностью. Правда, красивую жизнь для Оксаны он устраивал не столько за свой счет, сколько из общего семейного бюджета, куда Наталья каждый месяц вкладывала больше половины всех денег.
— Ты взял карту, привязанную к моему счету, зашел через планшет и перевел деньги, которые тебе не принадлежали, — негромко произнесла она, все еще глядя на мокрое стекло.
— Что значит не принадлежали? — Андрей рывком поднялся с дивана, поставил руки в боки и навис над столом. — Мы муж и жена, у нас все общее! Я в этом доме мужчина и имею право решать, куда сейчас нужнее направить средства. Хватит раздувать драму из-за каких-то тряпок. Ты взрослая женщина, а ведешь себя как последняя эгоистка, которой плевать на родных людей. Завтра сама позвонишь Оксане и поздравишь ее. Ей и без твоих истерик нелегко на новом месте.
С этими словами он развернулся, ушел в комнату, с силой захлопнул дверь и снова прибавил громкость телевизора.
Наталья осталась сидеть на кухне. Несколько минут она просто слушала ровный гул холодильника и стук мокрого снега по подоконнику. Внутри не было ни слез, ни желания кричать, ни той привычной обиды, которая раньше поднималась горячей волной. Вместо всего этого появилась прозрачная, звенящая пустота. И вместе с ней — холодное, предельно ясное понимание: так дальше продолжаться не может. Если человек сам позволяет вытирать о себя ноги, странно потом удивляться, что его воспринимают как коврик у входной двери.
Она поднялась, на плохо слушающихся ногах дошла до ванной, стянула мокрые носки и опустила онемевшие ступни в таз с теплой водой. Кожу сразу обожгло, будто иголками. Зато мысли, наоборот, стали собираться в четкую последовательность, и в голове у Натальи уже складывался ясный пошаговый план.