Туда её привозили из года в год: в доме всегда стоял густой запах печёных яблок и печного дыма, бабушка показывала, как правильно замешивать тесто для шарлотки и ставить старую чугунную форму в духовку, а вечерами они устраивались на крыльце и молча слушали, как в траве перекликаются кузнечики. После бабушкиной смерти дача постепенно превратилась не в радость, а в тяжёлый довесок к прошлому. Марина всё ещё ездила туда: копалась в грядках, высаживала картошку, спорила с соседями из-за межи и воды. А Юлия появлялась всё реже — то работа, то дети, то вечная нехватка сил.
— Мама ведь там почти всё тянула на себе, — тихо произнесла Юлия. — То крышу латала, то забор чинила… Всё повторяла, что без неё дом совсем развалится.
— Возможно, — спокойно отозвался Денис. — Но по документам владелица ты. Значит, окончательное решение тоже за тобой.
И в эту секунду Юлия будто услышала внутри короткий щелчок. Не вспыхнула злость, не поднялась старая обида — скорее оборвалась натянутая до предела нить. Она вдруг ясно поняла, как устала годами объясняться, просить разрешения на собственные решения и чувствовать себя виноватой за любую самостоятельность.
— Хорошо, — сказала она уже другим голосом, ровным и твёрдым. — Я ей позвоню. Пусть заберёт свои вещи. Будем сдавать дом. Или продадим. Другого выхода у нас сейчас нет.
Через пару дней Юлия снова набрала номер матери. На этот раз она заранее заставила себя говорить спокойно, почти официально, без привычных извиняющихся интонаций.
— Мам, я решила заняться дачей. Либо сдадим её, либо выставим на продажу. Пожалуйста, съезди и забери всё своё. И лучше не затягивать.
В трубке повисло такое долгое молчание, что Юлия невольно посмотрела на экран, проверяя, не прервался ли звонок.
— Забрать вещи? — наконец выговорила Марина. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Я туда столько лет вкладывалась. В прошлом сезоне перекрывала крышу, в этом поставила теплицу. Почему я должна что-то забирать? Этот дом не меньше мой, чем твой.
— Я понимаю, — ответила Юлия, стараясь не повышать голос. — Но юридически он принадлежит мне. И сейчас мне нужно решить, что с ним делать.
— А спросить меня ты не подумала? — в голосе Марины резко зазвенела боль, колючая и обжигающая. — Или я для тебя просто лишняя помеха, которую надо убрать с дороги?
— Прости, мам, — Юлия вдруг почувствовала настоящую жалость, но эта жалость уже не могла отменить принятого решения. — Просто я больше не хочу всё время быть неправильной дочерью. Той, которая просит, оправдывается, подстраивается, лишь бы никому не мешать. Сейчас я не могу быть удобной. У меня серьёзные проблемы, и я должна их как-то решить.
Она завершила разговор и ещё долго сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Денис ничего не спрашивал. Он только молча поставил перед ней чашку горячего чая и сел рядом.
Много лет назад Марина работала молодой учительницей в обычной районной школе. Денег едва хватало на самое необходимое, но она упрямо держалась за мысль, что главное — выполнять свой долг и не опускать руки. Потом она узнала о беременности. Отец ребёнка, Станислав, относился к тем мужчинам, которые всегда «ещё не готовы»: он находил причины отложить серьёзный разговор, обещал подумать, исчезал, возвращался и снова говорил, что время неподходящее.
Его мать, Наталья Павловна, женщина строгая и прямолинейная, сначала смотрела на Марину настороженно, словно пыталась понять, не принесёт ли эта история лишних неприятностей её семье. Но когда стало известно, что ребёнок действительно скоро появится на свет, в ней неожиданно что-то смягчилось.
Однажды, уже после рождения Юлии, они случайно встретились у подъезда.
— Послушай, — сказала Наталья Павловна после недолгой паузы. — У меня за городом стоит небольшой дом. Скромный, зато крепкий. Я там почти не бываю. Давай оформим его на вас. Пусть хоть кому-то от него будет польза и радость.
Марина тогда едва удержалась от слёз. Она ничего не выпрашивала, не давила на жалость, но эта внезапная щедрость пробила её защиту насквозь.
— Вы правда так решили? — прошептала она. — Это ведь слишком щедрый подарок.