— Антона сегодня опять встретила, — сказала она тогда, помешивая суп. — Человека сократили, а он будто праздник получил. Валяется целыми днями на диване, а жена разрывается на двух работах. Я тебе прямо скажу, Серёжа: мужчина без дела — уже не мужчина, а предмет обстановки.
Сергей в тот момент ничего не ответил. Только сидел, опустив глаза в тарелку, и водил ложкой по остывшему супу, будто пытался размешать в нём собственные мысли. Марина тогда не насторожилась. Решила: устал, бывает.
Или именно в тот вечер всё уже случилось? Кажется, это было двенадцатого апреля. Или где-то совсем рядом с этой датой.
Она снова набрала сына. Телефон Кирилла был по-прежнему отключён. Тогда Марина, пересилив внезапную тревогу, позвонила невестке.
Дарья взяла трубку не сразу. Когда ответила, в её голосе не было ни тепла, ни обычной вежливой мягкости — только сухая, колючая усталость.
— Да, Марина Павловна.
— Дарья, доброе утро. Кирилл дома? Я никак не могу до него дозвониться.
— Дома? — невестка коротко усмехнулась, но смех вышел злым и пустым. — Его с вечера нет. Вчера хлопнул дверью и ушёл. Я думала, он у вас.
— У нас его не было. Дарья, что между вами произошло?
На другом конце повисло молчание. Потом Дарья заговорила резко, торопливо, сбиваясь, словно эти слова давно стояли у неё в горле и теперь прорвались наружу.
— Лучше сами у него спросите. Спросите, кому он с мая каждый месяц отправляет по шестнадцать тысяч гривен. Я случайно увидела выписку. Мы ведь ремонт собирались делать, детскую хотели обустроить… — Она запнулась, будто ей стало трудно дышать. — Мы копим, во всём себе отказываем, а он молчит. Вчера я сказала: либо он объясняет правду, либо я уезжаю к маме. Он выбрал уйти и хлопнуть дверью.
— Дарья, Кирилл не такой. Он не мог просто так…
— Все матери так говорят, Марина Павловна. До единой.
Связь оборвалась. В трубке остались только частые короткие гудки.
Марина ещё какое-то время смотрела на экран телефона, не понимая, куда деть руки. Шестнадцать тысяч гривен каждый месяц. С мая.
И ровно десятого числа Сергей приносил на кухню конверт. Внутри всегда лежала одна и та же сумма — шестнадцать тысяч гривен, ни гривной больше, ни гривной меньше. Раньше его заработок постоянно отличался: то премия, то переработки, то какие-то удержания. А она ещё радовалась, что наконец появилась определённость, что можно планировать расходы и спокойно откладывать.
Мысль, сложившаяся в голове, была настолько страшной и одновременно очевидной, что Марина на секунду крепко зажмурилась.
Спустя двадцать минут она уже стояла на остановке, ожидая пригородный автобус.
До Сколе дорога занимала около сорока минут. Марина прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как за окном тянутся голые берёзы, потемневшие поля и перекошенные остановочные павильоны с облезлой краской. По обочинам лежал серебристый налёт первых заморозков. В автобусе пахло горючим, мокрой одеждой и чьими-то мандаринами.
Почему-то именно сейчас вспомнилось их первое знакомство. Сергей тогда был двадцатитрёхлетним парнем с завода. На Восьмое марта он подарил ей шкатулку, вырезанную собственными руками из липы. По крышке тонкими линиями тянулись берёзки — хрупкие, почти живые. Мать Марины долго вертела подарок в руках, потом поджала губы и сказала:
— Руки у него, конечно, золотые. Только звёзд с неба он не хватает. Ты, Марина, могла бы и другую судьбу себе выбрать.
Марина тогда страшно обиделась за Сергея. И замуж за него вышла будто наперекор этим словам. Та самая шкатулка до сих пор стояла у неё на комоде. Именно туда она складывала конверты с деньгами.
Она пыталась соединить отдельные детали, но получающаяся картина пугала всё сильнее. Если Сергея уволили ещё в апреле, никакой зарплаты с тех пор он получать не мог. Кирилл с мая переводил кому-то по шестнадцать тысяч гривен. А Сергей с того же мая приносил домой ровно такую же сумму. Значит, деньги в конвертах были не его. Они были Кирилловы.
Сын знал. Знал и молчал.
Полгода он приезжал на воскресные обеды, смотрел ей прямо в глаза, ел её пироги, нахваливал салат, улыбался за столом — и ни разу не сказал ни слова.
А она эти полгода пересчитывала конверты, убирала деньги «на всякий случай» и ничего, совсем ничего не замечала.
Но тогда что значили его ночные слова: «Папа не тот, за кого ты его принимаешь»? Почему Кирилл не объяснил всё по телефону? Зачем написал среди ночи? Почему просил приехать одной? И самое главное — куда каждое утро уходил Сергей с термосом и бутербродами?
От остановки до участка нужно было идти минут десять по раскисшей глинистой дороге. Марина почти бежала. Скользила, оступалась, хваталась за голые ветки у обочины и даже не замечала, что сапоги уже увязли в грязи почти по щиколотку.
Калитка была открыта.
Над домом не поднималось ни струйки дыма. Сам дом стоял тёмный, с закрытыми ставнями — их Сергей заколотил ещё в конце сентября. Зато над старым сараем, где когда-то хранились лопаты, вёдра и всякий дачный хлам, тянулась тонкая сизая нитка дыма. Лет десять назад Сергей поставил там маленькую буржуйку и сам вывел трубу через крышу.
Изнутри доносился ровный шорох — знакомый, почти забытый звук её молодости. Так по дереву ходит рубанок.
У двери Марина замерла. Вдруг ей стало по-настоящему страшно войти. Будто за этой дверью находилась не старая дача, а другая, чужая жизнь, в которой для неё не оставили места.
Она всё же толкнула дверь.
В сарае оказалось тепло и светло. Под потолком горела голая лампочка, в буржуйке негромко потрескивали поленья. Пол был усыпан золотистой стружкой; она мягко пружинила под ногами, словно сухие осенние листья. Вдоль стены рядком стояли табуреты, книжная полка и почти готовый детский стульчик.