На спинке маленького стульчика был вырезан заяц — смешной, ушастый, будто присевший на задние лапы.
У верстака, повернувшись к двери спиной, стоял Сергей. На нём была старая фланелевая рубашка, вытертая на локтях. Возле его руки, среди стамесок, наждачки и банок с гвоздями, сиротливо примостился синий термос с облупленной эмалью на крышке.
На лавке рядом с печкой сидел Кирилл. Небритый, измятый, с воспалёнными от бессонной ночи глазами. Он заметил мать раньше остальных и, будто через силу, поднялся.
— Мам…
Сергей резко обернулся. Рубанок выскользнул из его пальцев и тяжело стукнулся о доски пола. Лицо у него в одно мгновение стало таким бледным, словно вся кровь отхлынула.
— Марина, — произнёс он почти беззвучно, одними губами. Потом перевёл взгляд на сына. — Кирилл… Это ты её вызвал?
— Я, пап, — голос Кирилла сорвался. — Прости. Я больше не выдержал. Ты сначала просил потерпеть неделю, потом ещё одну. А прошло уже полгода. Дарья от меня уходит. Телефон разрядился, зарядки здесь нет, я успел отправить маме только одно сообщение.
Марина вынула из кармана пальто то самое уведомление и положила его на верстак, рядом с термосом.
— Двенадцатое апреля, Серёжа.
Он смотрел на бумагу, не произнося ни слова. Потом тяжело сел на табурет, будто ноги перестали держать.
— Значит, всё-таки нашла.
— Нашла. И теперь хочу понять: где ты был эти полгода? Каждое утро. Куда уходил с моими бутербродами?
Сергей медленно поднял руку и обвёл взглядом сарай.
— Сюда. На первом автобусе. Каждый будний день. По выходным не ездил — ты бы заметила.
— Сюда, — повторила Марина, и голос у неё дрогнул. — Полгода ты обманывал меня, Серёжа. Каждый день смотрел мне в глаза и говорил неправду.
— Мам… — начал Кирилл.
— Не надо, — тихо остановил его Сергей. — Я сам скажу.
Он долго разглядывал собственные ладони — крупные, жилистые, с въевшейся в кожу древесной пылью, которую уже не брало никакое мыло.
— Я ведь правда искал работу, Марина. Ты только не думай, что я сразу сюда спрятался. Ходил по объявлениям. На три предприятия, в мебельную мастерскую, на склад — грузчиком. И везде одно и то же: «Вам пятьдесят семь, мы с вами свяжемся». Только никто так и не связался. В мастерской какой-то мальчишка, годящийся мне в сыновья, полистал мою трудовую и сказал, что у них коллектив молодой, быстрый, современный. А я, выходит, не быстрый. Я тридцать пять лет на одном месте отработал.
— Почему ты мне не сказал? — спросила Марина уже тише.
Он поднял на неё глаза. Стыда в этом взгляде было столько, что она невольно отступила на шаг.
— А как сказать? Помнишь, что ты тогда про Антона сказала? Я как раз в тот вечер пришёл домой с этой бумагой в кармане. Собирался всё выложить. Сел за стол, а ты про Антона: мол, мужик без работы — всё равно что мебель. — Сергей криво усмехнулся. — Вот я и пошёл мебель делать. Раз уж я мебель.
У Марины к горлу подступил горячий, колючий ком. Она помнила тот вечер. Помнила каждое своё слово — небрежно брошенное, злое, уверенное.
— В мае он меня здесь застал, — Сергей кивнул на сына. — Приехал посреди недели крышу проверить. Я его просил молчать. Умолял. Сказал, что к лету обязательно найду место. Потом — что к осени. А деньги Кирилл сам предложил. Я отказывался. А он сказал: если я принесу домой пустой конверт, ты сразу всё поймёшь.
Сергей достал из нагрудного кармана старенькую школьную тетрадь в клетку, потрёпанную по углам, и протянул жене.
Марина раскрыла её. На страницах тянулись ровные столбики цифр, выведенные его аккуратным, почти чертёжным почерком. «10 мая. Взял у Кирилла 16 000 грн». «10 июня. Взял у Кирилла 16 000 грн». Дальше повторялось то же самое — месяц за месяцем. Внизу последней страницы, обведённое рамкой, стояло: «Итого долг сыну — 96 000 грн. Верну всё до копейки».
Возле некоторых записей были приписки помельче: «Продал два табурета Ивану Олеговичу — 600 грн, отдал Кириллу». «Полка Тамаре с соседней улицы — 800 грн, отдал Кириллу».
— Так вот что значило: «папа не тот, за кого ты его принимаешь»? — негромко спросила Марина, не отрывая взгляда от сына.
Кирилл подошёл ближе.
— Мам, ты всю жизнь думала, что он железный. Что ему ничего не страшно, что он всё выдержит. А он не железный. Он полгода боится посмотреть тебе в глаза. Ночью я написал ему, что Дарья уходит, и он сразу сорвался сюда на такси. Просил потерпеть ещё неделю. А я понял, что уже не могу. Он уехал домой, а я остался здесь, сидел у печки и вдруг подумал: если сейчас тебе не напишу, мы так и будем врать друг другу до самой старости.
Марина молча оглянулась. Табуреты у стены. Книжная полка. Маленький стульчик с зайцем на спинке. И вдруг заметила в углу, возле окна, что-то крупное, накрытое старой простынёй.
— А это что?
Сергей и Кирилл обменялись коротким взглядом.
— Покажи ей, пап, — сказал сын. — Теперь уже всё равно.
Сергей медленно подошёл к углу. На мгновение замер, словно ему нужно было собраться с духом, а потом снял простыню.
Под ней оказалась колыбель из дуба тёплого медового оттенка, установленная на плавно изогнутых полозьях. По бортикам тянулся тонкий резной узор: стройные берёзки, а между ними — крошечные птицы с раскрытыми крыльями. Марина узнала этот рисунок сразу. Такие же берёзки украшали липовую шкатулку, хранившуюся у неё дома.