Ирина очнулась ещё затемно, около пяти утра, потому что в спальне стоял неприятный холод. Не открывая глаз, она по привычке потянулась рукой на соседнюю половину кровати. Подушка там была пустая и холодная, будто к ней давно никто не прикасался. Андрей не появлялся дома уже третью ночь. Накануне он объяснил всё командировкой: срочные встречи, какие-то важные переговоры в области. И добавил, чтобы она не скучала.
Она лежала неподвижно, всматриваясь в тёмный потолок, и слышала, как дождевые капли нервно стучат по подоконнику. Ноябрь в этом году вышел особенно тяжёлым: сырой, ветреный, беспросветный. С первого этажа доносилось размеренное тиканье старых часов. Их они с Андреем купили лет десять назад на барахолке. Тогда это казалось маленьким приключением: выходной день, дождь, они без зонта, Андрей азартно сбивает цену у продавца, а потом они едят горячие пирожки возле ларька и смеются, промокшие и счастливые. В те годы смех звучал в их доме часто. Теперь — почти никогда.
Ирина поднялась с кровати. Ноги сами вывели её на кухню. Она включила чайник, достала из шкафа чашку. Всё происходило автоматически, без участия сознания. Только мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращались к одному: где он сейчас? Рядом с кем? Почему не звонит?
Она ненавидела себя за эту подозрительность. За то, что превратилась в нервную женщину из дешёвого сериала, которая проверяет карманы мужа и принюхивается к его рубашкам. Но остановиться не могла. Последние полгода Андрей словно отдалялся всё дальше. Он не кричал, не обижал, не становился жестоким. Просто был чужим. Рядом, но не с ней.
Чайник вскипел и щёлкнул выключателем. Ирина залила кипятком пакетик ромашки и подошла к окну.
Дом молчал. Слишком глухо и пусто. Дети выросли и разъехались: Кирилл жил в общежитии, Дарья училась в другом городе. Ирина осталась одна в большом доме, который когда-то строился для совсем другой жизни — для шумных воскресных обедов, детских голосов, будущих внуков на веранде. А вышло так, что дом стал местом для тишины.
Она взяла телефон со стола. Экран вспыхнул. В мессенджере висело одно новое сообщение с незнакомого номера. Ни фотографии, ни имени.
«Вы, наверное, и сами всё понимаете. Андрей мой. Он вас не любит. Живёт с вами только из жалости. Отпустите его, дайте развод. Так всем будет легче».
Ирина прочитала эти строки один раз. Потом второй. Потом третий. Телефон она аккуратно положила на стол, будто это была не вещь, а что-то опасное. Опустилась на табурет и замерла. В груди всё сдавило так, что стало трудно дышать. Она ведь знала. Конечно, знала. Но одно дело — мучиться догадками, сходить с ума от недосказанности, собирать в памяти мелкие улики. И совсем другое — увидеть подтверждение вот так, на холодной кухне, в пять утра.
Слёзы прорвались внезапно — горячие, злые, почти обжигающие. Ирина зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Ей казалось, что внутри она воет во весь голос, но наружу вырывался только хриплый, задавленный звук. Она съехала с табурета на пол, прижалась спиной к батарее и плакала долго, пока не заломило виски и от рыданий не осталась одна мелкая дрожь.
Позже она поднялась и умылась ледяной водой. В зеркале на неё смотрела женщина с распухшим лицом и красными глазами. Сорок шесть лет. И вдруг перед ней всплыла она сама в двадцать — тонкая девчонка с косой, в бабушкином доме в деревне. Вспомнился и Андрей: тогда он приехал туда на практику, а она подрабатывала в сельской библиотеке. Он зашёл за книгой, но задержался до самого вечера. Говорил, что никогда не встречал таких девушек. Что её глаза похожи на небо перед грозой. Что от неё пахнет яблоками и дымом.
Ирина вернулась в спальню и распахнула шкаф. На верхней полке стоял старый чемодан — тот самый, с которым она двадцать два года назад приехала к Андрею. Она сняла его, раскрыла. Внутри всё ещё лежала высохшая веточка с бабушкиной яблони. Ирина взяла её в пальцы, несколько секунд смотрела, перекатывая между ладонями, а потом начала складывать вещи: джинсы, свитер, бельё, тёплые носки. Документы. Деньги, которые лежали на полке. Всё почти как тогда, когда она уезжала из деревни навстречу новой жизни.
Только теперь она возвращалась назад.
Автобус должен был уйти в девять. Такси Ирина вызывать не стала. Она пошла до остановки пешком — под дождём, с чемоданом в руке. Назад не оглядывалась. Запрещала себе. Она понимала: стоит увидеть дом ещё раз, и можно не выдержать. А сейчас ломаться было нельзя.
В автобусе почти никого не было. Ирина села возле окна и достала телефон. Хотела просто выключить его, но вместо этого открыла мессенджер и набрала ответ на тот незнакомый номер:
«Он свободен. Забирай».
Она отправила сообщение, отключила телефон и прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном медленно плыли мокрые поля, серые деревни, редкие тусклые огни. Где-то внутри болело так сильно, что хотелось свернуться в комок и исчезнуть. Но Ирина сидела прямо. Держала спину. Бабушка когда-то говорила ей: «Спина — это твой характер. Держи её ровно, что бы ни случилось».
Деревня встретила её безмолвием.
Ирина сошла на остановке возле старого клуба. Вокруг не было ни человека. Дождь уже прекратился, но низкие тучи всё ещё висели над улицей, цепляясь за макушки тополей. В воздухе пахло мокрой землёй и дымом из печных труб. Где-то за домами лаяла собака. Ирина вдохнула глубже. Воздух оказался холодным, колючим, живым — совсем не таким, как в городе, где всё пропитано бетоном и выхлопами.
Бабушкин дом стоял в самом конце улицы. Калитка осела набок, забор перекосился, но сам дом уцелел: тёмные окна, крыльцо, старая яблоня, раскинувшая ветви над крышей. Ирина остановилась перед двором. Слёзы снова подступили к глазам, но она сглотнула и крепче сжала ручку чемодана, собираясь сделать следующий шаг.